«Свое детство, свое становление он описал потом в книге „Шум времени“. Описание это безотрадно. В отце его еврейская талмудическая культура прошла через фильтр уже архаичного немецкого Просвещения, в матери — через фильтр русской разночинской культуры надсоновского безвременья. Это дало пугающую смесь, которую Мандельштам озаглавил: „хаос иудейский“. „У отца совсем не было языка, это было косноязычие и безъязычие… совершенно отвлеченный, придуманный язык, витиеватая и закрученная речь самоучки“. У матери — „литературная великорусская речь, словарь ее беден и сжат, ее обороты однообразны, — но это язык, в нем есть что-то коренное и уверенное“. „Что хотела сказать семья? Я не знаю. Она была косноязычна от рождения — а между тем у нее было что сказать“».

А чуть далее сказано: «Полупровинциал, еврей, разночинец, он не получил достояния русской и европейской культуры по естественному наследству. Выбор культуры был для него актом личной воли». То, что русский для него не родной, видно в каждом произведении. Если ранние тексты еще ничего (за счет силы юношеского вдохновения), то все, что было создано после октябрьского переворота — кошмарно. Вот он берется за милую зарисовку («Московский дождик», 1922), но получается нечто настолько инфернально-демоническое, настолько антипоэтическое, что не поддается описанию. Вчитаемся в его рассказ о дожде:

«…И в темноте растет кипенье —
Чаинок легкая возня, —
Как бы воздушный муравейник
Пирует в темных зеленях;

И свежих капель виноградник
Зашевелился в мураве, —
Как будто холода рассадник
Открылся в лапчатой Москве!».

На нормального русского читателя подобное производит такой же эффект, как трение пенопласта по стеклу. Это пытка. Возможно, славе Мандельштама сослужило хорошую службу то, что он был репрессирован. Но вообще-то у советской власти он до поры до времени был как у Христа за пазухой (и даже получал усиленное питание, поскольку крышевался — да, именно крышевался — Бухариным). Так что героя из него также не вылепить при всем желании. Не Гумилев.

Ежели рассматривать два его самых известных произведения, а именно «Я вернулся в свой город…» и «Мы живем, под собою не чуя страны…», то нельзя не сказать: да, они отличаются большей простотой и ясностью посыла. Однако антипоэтичного, абсурдного, нелепого в них также предостаточно. «Его толстые пальцы, как черви, жирны». Толстые пальцы жирны как черви. Что? Что?? Что??? «И слова, как пудовые гири, верны». А, ну конечно: верность пудовых гирь! Червеподобная жирнота толстоты, стремительный домкрат, буэнос айрес шлемазл беса мэ мучо!

Все без исключения тексты Мандельштама выглядят как автоперевод с английского образца середины 90-х. Например:

«Там, где купальни-бумагопрядильни
И широчайшие зеленые сады,
На Москве-реке есть светоговорильня
С гребешками отдыха, культуры и воды. <…>

У реки Оки вывернуто веко,
Оттого-то и на Москве ветерок.
У сестрицы Клязьмы загнулась ресница,
Оттого на Яузе утка плывет…».

Нет, это даже не автоперевод, а прямо-таки текст персонажа «Голубого сала». Мне кажется, если человек вдумчиво прочтет такое с утра, день у него не заладится — это настоящая порча, это медленная погибель души. Это хуже, чем тот ужас, который внушали Лавкрафту Темные боги.

Ну и напоследок — малоизвестное стихотворение Мандельштама. Античные сюжеты, темы вечности и бесконечности, странные аллегории, нарушения ритма — все как он любил:

«Поди еще вспаши, фригиец светлобрылый,
Задайся превзойти туманы Мельпомен,
И воск парной свечи, что саваном накрыла,
Скрывая от дождей ее сермяжный тлен.

Такая музыка, какая Одиссею
Еще не мнилась в пустоте пещер,
Все ж снизойдет вдруг на Кассиопею,
Всегдашним прямиком с палат весов и мер.

О, много ли вместить осмелится Европа,
Когда падет, готовя на потом
Невобразимым чувством и чужим хребтом
Чудесный суп из вечности, нектара и укропа!».

Если вы вдруг являетесь поклонником Мандельштама и удивлены тому, что доселе не слышали этих стихов, не беспокойтесь. Вы ничего не пропустили. Их написал я — за пятнадцать минут.