Все верно. Более того – национализм и даже ирредентизм восходит еще к грекам. Притом следует подчеркнуть, что речь не о бытовой ксенофобии (которая относится к национализму также, как эмоция относится к идее: у них разные онтологические статусы), а о полноценной политической идеологии.

Геродот, «Урания»:

«Афиняне <...> спартанским послам сказали вот что: "Опасения лакедемонян, как бы мы не примирились с персидским царем, совершенно естественны для людей [в их положении]. Нет на свете столько золота, нет земли, столь прекрасной и плодоносной, чтобы мы ради этих благ захотели перейти на сторону персов и предать Элладу в рабство. Много причин, и притом весьма важных, не позволяет нам так поступить, если бы мы даже пожелали этого. Во-первых, самое важное препятствие к примирению – это сожженные и разрушенные кумиры и святилища богов. За это нам нужно кровью отомстить, прежде чем примириться с человеком, содеявшим это. Затем – наше кровное (ὅμαιμόν) и языковое родство (ὁμόγλωσσον) с другими эллинами, общие святилища богов, жертвоприношения на празднествах и одинаковый образ жизни. Предать все это – позор для афинян. Поэтому знайте, если до сих пор вы не узнали этого: пока жив еще хоть один афинянин, не будет у нас мира с Ксерксом!"».

Казалось бы, какая разница – персы, спартанцы? Формально ж и те, и другие – «иностранцы». Нет, разница есть, поскольку этническое родство (и политические решения на основании этого родства) принципиально важно (было важно минимум за 2000 лет до Модерна).

Исократ, «Панегирик»:

«Позор, что у себя дома мы держим варваров на положении рабов, а в делах Эллады миримся с тем, что наши [ионийские – М. В.] союзники в рабстве у них. Когда-то, во времена Троянской войны, из-за похищения одной женщины наши предки вознегодовали настолько, что родной город преступника сровняли с землей. А сейчас, когда жертва насилия – вся Эллада, мы не желаем отомстить за нее, хотя могли бы осуществить свои лучшие мечты. Это единственная война, которая лучше, чем мир. <...> Если нам дорога не пожива, а справедливость, мы должны сокрушить наших злейших врагов, которые всегда вредили Элладе».

Обратим внимание на чудесное «вся Эллада» – если страдают одни-конкретные греки, страдают все, потому что речь об одной нации.

Платон, «Менексен»:

«После того вспыхнула великая война, когда все эллины скопом двинулись на нашу землю, раздирая ее на части и проявляя недостойную неблагодарность по отношению к нашему городу. Наши победили их в морском сражении и захватили у острова Сфактерия в плен лакедемонских военачальников, которых вполне могли предать смерти, но отпустили, вернули на родину и заключили мир, полагая, что против соплеменников следует сражаться лишь до победы и что городу негоже, поддавшись гневу, губить общее дело всех эллинов (τὸ κοινὸν τῶν Ἑλλήνων); против варваров же, считали они, следует биться вплоть до полного их разгрома».

Все это имеет отношение и к дню сегодняшнему: «Какое нам/вам, русским, дело до того, что происходит в чужом государстве?» – такое же, какое афинянам было до спартанцев и ионийцев. Одних соплеменников щади (даже если они военные враги), других – освобождай (даже если они находятся за границами твоей политии) – в этом смысл любого национального дела.

Хоть эллинского, хоть русского.