6. Нормальность. Ясно, что у каждого народа свои представления о норме, а потому здесь я могу быть субъективен, но Россия мне представляется воплощением античного принципа «ничего слишком». У нас нормальная история — спокойная и даже несколько скучная: живем-поживаем, добра наживаем. Иногда добро исчезает — ну так это нормальная ситуация. Посмотришь на историю других стран — везде кровь-кишки, религиозный фанатизм, одержимость идеалами. Потому, собственно, в XIX веке у нас началась всякая «религиозная философия», которая пыталась найти «русскую идею» через осмысление истории — просто люди поначитались западноевропейских книг, в которых история понималась как развертывание мысли бога-идеи. Это понятно: там-то, на Западе, крайностей было больше, чем некрайностей — вот они и развертывались на всю катушку. Но у нас никакой идейности и даже особой событийности отродясь не было — люди жили, трудились, воевали, рожали, умирали — и усё. Если не брать предыдущий век (принадлежавший уже не русской истории), все у нас было умеренно: одна религиозная война (Раскол), одна мерзкая кровавая тирания (Иван Грозный) — негусто. До XIX века не то, что философов — мистиков-то раз-два и обчелся (сравните с Италией, Францией или Германией).

А если спросить типичного нашего современника-соотечественника, как должно быть устроено общество и государство, он выдаст обыкновенную центристскую программу: «Надо, чтоб закон работал, чтоб лечили хорошо, чтоб армия сильная была, чтоб жить не мешали, и чтоб сами люди себя вели как люди — короче, чтоб нормально все было». Отсюда — из этого желания нормальности — и типично русский ответ на «как дела?».

Разумеется, нормальность как свойство народной души имеет и оборотную сторону — бесстрастное, равнодушное (в целом) отношение к миру. Зато у нас имеется недоверие к большим идеям и красивым речам: слова, после которых немец добровольно встанет в строй, а француз пойдет на баррикады, у русского вызовут недоумение — «звезди-звезди, золотая рыбка».

7. Армия, а лучше сказать — офицерство. Отнюдь не вступая в полемику с ополчением из списка Крылова, следует все же отметить, что героической национально-освободительной борьбой (во имя которой, собственно, и собирается ополчение) могут похвастать почти все значимые народы, а вот великой армией — единицы. Россия же в наивысшей точке своего развития — в имперский период — была именно военно-административной (со смысловым ударением на первый элемент) системой с территориями и народом, а не «надстройкой» над последними.

В советской период образу русского офицера сильно не повезло: из грандиозного списка героев Отечества оставили лишь четырех — Александра Невского, Дмитрия Донского, Суворова и Кутузова. Суворова и вовсе подавали как «простого солдата», добившегося славы вопреки дворцовым интригам и бездарности начальства (так, советские из ничего придумали басню о плохих отношениях Суворова с Румянцевым-Задунайским).

Схожая схема была применена и в отношении дворянской офицерской культуры: аристократы, прославившиеся как литераторы, выставлялись вечными фрондерами и чуть ли не диссидентами (особенно это забавно в случае с Пушкиным, которого в школах до сих пор подают как оппозиционера Николаю).

То, что большинство людей до сих почти ничего не знают даже о Первой Мировой, не говоря уж о русско-турецких войнах или Семилетней войне — то есть лишены большей части исторической памяти — это еще один ужасный итог советской оккупации.

В итоге произошла маргинализация образа профессионального военного через противопоставление армии и государства («цари были кровопийцы, и только русский солдат их спасал, хотя ненавидел своих сатрапов»). Обратим внимание, что офицеров в этом дискурсе вообще нет: либо должен побеждать исполненный отваги народ, либо — в крайнем случае — гениальный полководец. Между тем, армия — это прежде всего машина, основанная на хорошем управлении и четкой логистике (а уже потом подвиги, рожденные высокими чувствами). Такой машиной и была русская армия.