(окончание)

Если ученый напишет, что люди рождаются из капусты, то будь он трижды Набоков — литературная виртуозность никого из коллег не заинтересует, потому что содержание неистинно. То есть в науке содержание важнее формы — великие научные открытия чаще всего описывались птичьим языком абстракций, но ученое сообщество — это не жюри по гимнастике, здесь оценивается не артистизм. И, напротив, псевдонаучная галиматья может быть подана великолепно — ну и что? «Зато как написал! Сколько веселости в этой его капустной теории, сколько Духа Юности! Ученый должен не просто познавать, но творить!». Вот пускай уходит в литературу и там творит сколько влезет.

К слову о литературе и о творчестве вообще. Если почитать манифесты всяких модернистов вековой давности, то об эстетике там будет два слова, а о настроении художника — двести два. Возьмем «Дадаистский манифест» Хюльзенбека (1918):

«Жизни, которая посредством отрицания стремится стать возвышенней, говорят — да! Говорить "да" значит говорить "нет": потрясающий фокусник бытия окрыляет нервы истинного дадаиста — так он лежит, так он мчится, так он едет на велосипеде — Полупантагрюэль, Полуфранциск, и хохочет, хохочет».

Понятно, что это — недорогой эпатаж, менее всего озабоченный содержательной стороной, но все же отметим, что о дадаисте мы отсюда узнаем, что он хохочет, но не узнаем, какое искусство он создает. В этом проблема всех литературных течений — творцы более озабочены тем, чтобы сказать, кто они, чем показать, что они делают. Мол, мы такие творческие, дерзкие, свободные — а то, что мы ни хрена не умеем писать ни полотна, ни тексты — так на это вы не обращайте внимание: подлинное творчество — внутри, в «Духе Юности»!

Нет. Искусство, как и наука (пусть и менее строго, чем наука), иерархично. Считаешь себя забубенным творцом — покажи результат. Результат — а не себя самого. «Эта картина написана не красной краской! она написана менструальной кровью — я не знала, как лучше выразить то отчаянье, которое ежедневно испытываю при мысли о женских страданиях при патриархате!». Мошенничество? Да, конечно — потому что результат творчества подменяется процедурой его достижения и сопутствующими переживаниями.

Эта подмена, вольная или невольная, видна и у Свасьяна. Результат творчества (научного или художественного) становится из цели средством. Результат творчества, созданного страстями, лишь удостоверяет факт страстей, но уводит взгляды публики от главного критерия оценки — качества. «Не смотрите, хорошо ли получилось — смотрите на меня, чувствуйте вместе со мной». Но чувства и страсти есть у всех — однако вклад в науки и искусства определяется не интенсивностью переживаний. Иначе бы каждого страдальца пришлось вводить в учебники по истории наук и искусств.

Плохие стихи не перестают быть плохими, даже если являются предсмертной запиской, равно как и хорошие не становятся хуже оттого, что написаны на заказ. Качество творчества — в нем самом, величие творца — в умении стабильно достигать высокого качества, а все остальное (веселье либо серьезность, сухость либо музыкальность) — это техники, успешность которых определяется результатом.

У Свасьяна (с Гёте) получается иначе:
— Давайте создадим другую науку!
— А с нынешней что не так? Методы не те? Результаты спорные?
— Нет, это все неважно! Нынешней не хватает вольности духа, остроты переживания, музыкальности!
— Што?
— Халкионически-провансальское веселье — вот что должно прийти на смену затхлости старой науки!
— Поговорим в другой раз — у меня кровь из ушей пошла, извините.

В заключении книги Свасьян пишет: «Первый опыт узнания [гетевской мысли] — атмосферичен; Гёте надо не изучать, им надо дышать; несравненный климат его должен быть предписан каждой мысли, угасающей в чаду абстракций».

Не надо дышать Гете. Надо дышать воздухом. Заботу о «несравненном климате» оставим Грете Тумберг — а лучше отберем и у нее. Ученый должен искать объективную истину, а художник — создавать качественную эстетику. Что у них внутри — чад абстракций или Дух Юности — не должно интересовать никого, кроме биографов, ежели таковые сыщутся.