Одна из самых интересных тем истории культуры – как меняются «культурные герои», то есть какой тип героя востребован в ту или иную историческую эпоху. Проще говоря, кого жаждет и ждет общество.

Ранних греческих философов не только не предавали казни при произнесении первых же речей, но еще и чествовали – им ставили памятники. И не сотни лет спустя, а чуть не при жизни. Такого почета удостоились Фалес, Анаксагор, Эмпедокл и Эпихарм – и это как минимум. Сократу при жизни Аристофан посвятил пьесу, Платона Дионисий пригласил в Сицилию для придания легитимности своей тирании, а Аристотеля позвали в Македонию (да, на родину – но все же в наставники будущему царю). То есть фигура философа в Элладе была востребована.

А вот в Риме если бы и появился философ, то никакой славы он себе бы не снискал. Потому что «римская национальность» (как выражался Моммзен) имела иные требования к своим отпрыскам – римлянам не нужны были «мудрецы», им нужны были законодатели и военноначальники. То есть не было в Риме той среды, которая необходима для развития философии – одинокий гений оказался бы невостребованным.

То же произошло и с первым русским философом – Сковородой. Активности от него было море – но влияния он не оказал вообще никакого. Нашим предкам в то время философия была чужда.

Равно не была нужна философия и поздней Элладе – накануне Средневековья. Тогда был востребован иной тип- мученика и чудотворца. И жития святых с их бесчисленными небылицами начали сочинять не христиане, а язычники. Даже жития двух крупнейших философов нашей эры – Плотина (написанного Порфирием) и Прокла (написанного Марином) пусть в смягченной форме, но все же демонстрируют не просто гениальных философов, но именно святых. Сравните Сократа в изображении Платона и Ксенофонта и поздних языческих философов в трудах их учеников. Научной рациональности уже никто не искал, искали святость.

Кстати, и сама святость также не однородна. Очень различны типы святых в различных культурах. Западная Европа благоговела перед нищенствующими монахами и харизматичными проповедниками. А вот на Востоке, в Византии, был востребован совершенно иной типаж – юродивый. Тот, кто матерится в церкви, бросает камни в иконы и снимает штаны перед благочестивыми матронами. Кстати, не уникальный случай – ведь даже воспитанный Аристотелем Александр ходил посмотреть на тогдашнего юродивого – Диогена и даже сказал, что если не он не был собой, то хотел бы быть Диогеном. Но Диоген стал легендой не столько потому, что, философствуя, юродствовал – а напротив, потому что юродствуя, философствовал. И тут речь идет не о типаже, а о личности – большая личность всегда привлекает внимание. А в случае философа, монаха или юродивого вообще – речь идет именно о типе, а о не конкретном лице. И именно через тип мы узнаем что-то об обществе, которое этот тип вызвало к жизни.