Сегодня было первое занятие у одной из групп первокурсников, и на таких встречах я обычно начинаю с довольно простого вопроса: является ли история наукой?

Один из сильных вариантов ответа опирается на представление, что научное знание должно выявлять устойчивые закономерности, позволяющие делать предсказания. Классический пример здесь дает периодический закон Дмитрия Ивановича Менделеева, позволявший описывать свойства еще не открытых элементов. Астрономия тоже умеет заглядывать вперед на огромные временные дистанции, рассчитывая будущую эволюцию Солнца. Историкам в этом смысле повезло меньше, хотя, возможно, именно поэтому работать интереснее: психоистория Айзека Азимова пока остается литературой, а будущее мы предсказывать так и не научились.

И забавно, что вечером на научном семинаре эта тема неожиданно вернулась уже совсем с другой стороны. Один коллега рассказывал о борьбе с голодом и неурожаями в поздней Российской империи, второй доклад был посвящен комплексной программе развития 1970-х годов. Сюжеты разные, эпохи тоже, однако общий мотив оказался удивительно похожим: многое делали в правильном направлении, но исторического времени не хватило.
В случае Российской империи возникал вопрос, могла ли система справиться с продовольственной проблемой, продолжая начатые преобразования, если бы в эту траекторию не вмешались Первая мировая война и революция. В советском случае речь шла о программе, которая, по сути, запоздала примерно на десятилетие: запусти ее раньше, и новая волна научно-технического развития могла бы заметно изменить состояние экономики.

Ретроспективно мы, историки, работаем довольно уверенно. Получив уже завершившийся процесс, мы умеем вскрыть его внутреннюю механику, обнаружить накопившиеся противоречия и объяснить, почему система в какой-то момент перестала справляться с нагрузкой. В этом отношении историки действительно напоминают хороших патологоанатомов. Гораздо хуже получается с ролью врача, который должен увидеть симптомы заранее и подобрать лечение.