19 августа 1991 года начались события, которые спустя всего несколько дней будут называться августовским путчем, а в политический словарь войдёт новая аббревиатура — ГКЧП. Между прочим, в 2026 году исполняется ровно 35 лет этим событиям, но юбилей получился почти незаметным: ни в академической среде, ни тем более в публичной политике я пока не вижу серьёзной попытки заново обсудить, что именно тогда произошло. Была ли это отчаянная попытка сохранить Советский Союз и предотвратить то, что позднее назовут «крупнейшей геополитической катастрофой XX века», или перед нами была последняя судорога уже разваливавшегося политического порядка, после которой окончательно расчистилось пространство для рождения новой России?

Сам август 1991 года мы обычно помним через Москву, и это вполне объяснимо, поскольку именно там находился центр противостояния. Пресс-конференция ГКЧП с дрожащими руками Геннадия Ивановича Янаева. Белый дом. Бронетехника на улицах. Борис Николаевич Ельцин на танке. Баррикады и ожидание штурма. Ленинград тоже занимает в этой истории важное место, поскольку городское руководство во главе с Анатолием Александровичем Собчаком довольно быстро выступило против ГКЧП, а огромный митинг на Дворцовой площади показал, что демократическая мобилизация существует далеко за пределами Москвы.

Но стоит отойти от двух столиц, и привычная картина начинает заметно рассыпаться, потому что никакой единой «реакции России на путч» в действительности не существовало.
В Челябинске и Волгограде проходили многотысячные выступления против ГКЧП, причём первоначальная стихийная реакция довольно быстро соединялась с уже существовавшими структурами «Демократической России» и местными депутатами. В Самаре областное руководство заняло куда более осторожную позицию, фактически предпочитая дождаться развития событий и не признавая безоговорочно ни распоряжения ГКЧП, ни власть российского президента. В Ростове-на-Дону появился чрезвычайный комитет, поддержавший московский ГКЧП, тогда как расположенный в той же области Таганрог ориентировался на Бориса Николаевича Ельцина. В Казани противники ГКЧП вышли на улицу, однако встретились уже не с сочувствием местной власти, а с противодействием силовых структур.

Более того, раскол проходил не только между городами и регионами, но буквально внутри одного административного аппарата. В Туле представители милиции могли заявить о подчинении российской власти, тогда как областное управление КГБ занимало противоположную позицию. В Челябинской области Снежинский горком КПСС осудил действия ГКЧП, а Варненский районный комитет той же партии их поддержал. В Ленинграде городской Совет мобилизовал население против переворота, в то время как командование Ленинградского военного округа пыталось выстроить собственную чрезвычайную вертикаль.

И вот здесь август 1991 года становится гораздо интереснее привычного рассказа о нескольких людях в Москве, которые попытались повернуть историю назад, но проиграли за три дня. На короткое время вся страна оказалась поставлена перед вопросом о том, кому именно теперь принадлежит власть, причём ответ на него приходилось давать не только руководителям союзных республик или членам Верховного Совета, но председателям областных Советов, начальникам милиции, секретарям райкомов, редакторам газет и рабочим коллективам.

Поэтому говорить, что Россия в августе 1991 года просто «поддержала Ельцина», было бы слишком сильным упрощением. Страна оказалась заметно расколота, причём между двумя очевидными полюсами существовало огромное пространство выжидания, осторожности и попыток понять, кто победит. Уже через несколько дней победители напишут историю августа как почти неизбежное поражение ГКЧП, однако 19 августа исход совсем не выглядел предрешённым.

Если бы руководители ГКЧП оказались политически решительнее, действовали согласованнее и обладали хотя бы минимальной способностью публично объяснить, какое будущее они предлагают стране, то могли бы найти поддержку в регионах.