Борис Кутенков
(Отрывок из будущей книги, продолжение. Начало тут, вторая часть тут)
4) Татьяна Бек.
Имя этого поэта, педагога, «литературного продюсера» многократно упоминалось в наших работах. Чему можно научиться у неё? Пожалуй, этот опыт наиболее осязаем и наиболее невоплотим. Я бы сказал так: беззащитной распахнутости своей души, большей искренности – и даже откровенности – с читателем. Возможно, именно тут как раз учёба произойдёт «наоборот»: столкнувшись с душевной беззащитностью Татьяны Бек, вы захотите от своих стихов большей загерметизированности. И поймёте, что биографический субъект – не самое главное, так как может подменять сложное вещество поэзии самовыражением. Это до сих пор сложный момент при разговоре о Татьяне Бек – вопрос соотношения между «самоидентификацией» и «поэзией». Однако нельзя не отметить, что именно эта черта – искренность при разговоре о собственных переживаниях – многие годы притягивает к ней читателей.
Я не пойду дорогою окольной,
Не стану прятать знание в стогу.
Я мысль о смерти сделаю настольной –
Как лампа, без которой не могу.
5) Денис Новиков.
В нашей книге опубликовано интервью, где мы рассказываем о нём довольно подробно. Однако в контексте нашей темы стоит затронуть именно самоощущение Поэта. Сакральное и, может быть, чуть архаическое мироощущение – не зря мы написали слово с большой буквы. Противостоящее апокалипсису, понимаемому несколько упрощённо: «постмодерну», «отсутствию» (конечно, излишне радикальная формулировка) читателя, в общем, всему тому, что было не близко Новикову в порицаемых и воспеваемых им 90-х. Но чувство священное. Проносимое через всю жизнь.
Не думай о плохом, ты Господом ведом,
но кто избранник, кто? Совсем забыв о третьем,
кричит полцирка — Бим! кричит полцирка — Бом!
Но здесь решать не им, не этим глупым детям.
6) Борис Рыжий.
Тут хочется сказать многое: об эклектике, при которой языковая игра не мешает искренности; о «книжном» лирическом герое, который парадоксально становится не книжным. Можно было бы выделить именно языковую сторону – сочетание архаической (вплоть до штампов, представимых в XIX веке) и грубой, вульгарной лексики. Но остановимся именно на обращении с интертекстуальностью – где Фет, Пастернак, Тютчев, Баратынский, множество сложно переплетённых скрытых отсылок становятся частью одного целого, кровью и плотью лирического «я» – биографического, открытого, укрывающегося. Играющего. Загадочного и непознанного.
И как раз этот опыт мне кажется осязаемым, его вполне можно осознанно учитывать в собственном творчестве. Он учит не бояться «чужого» и даёт особую свободу.
И всё. Поэзии – привет.
Таким зигзагом, кроме меня,
писали Фет
да с Пастернаком.
Продолжение следует...
🧳 ред. андрея войнова
🧳 поэты и художники