Легенда гласит, что после того, как ваши работы довели арх. Феогноста до публичных оскорблений (даже после преамбулы о том, как вас уважают и особенно после нее), необходимо подождать от 3 до 5 месяцев, и только потом может быть снова лезть на рожон. С другой стороны, сам арх. Феогност испытывает глубокое сострадание к самоубийцам, так что, возможно, самоубийственные же акции от меня, тоже найдут некоторую долю понимания. Особенно с учетом того, что в этот раз убивали даже не меня, а я все равно подставилась. В процессе побиения пока
Теоэстетика А. Гагинского с довольно типичным для архимандрита отказом от разных точек зрения, как известно, есть только его и "неправильная", так что нападки на манеру изложения и "Алексея как мыслителя" я комментировать не буду. Но эта разница подходов в восприятии христианства - она интересная.
"Я бы даже сказал, что у Гагинского одна беда с Д. Бэнтли Хартом: В его «Красоте бесконечного» нет места Кресту. Точнее не так! У всех этих эстетизированных христиан и крест превратился в эстетику. Люди! Очнитесь! Крест это про боль, адскую муку, потерянность и позор «обделавшегося» под тяжестью собственного тела висельника..."Мне кажется это слишком занимательным столкновением двух взглядов на феномен красоты, чтобы просто пройти мимо.
Я люблю эстетизацию всего и вся, наверное, эти настроения слишком прочно засели в европейской культуре, соответственно, во мне не формируется протеста ни против Харта, ни против Гагинского. В конце концов, "что есть красота, и почему ее обожествляют люди? Сосуд она, в котором пустота, или огонь, мерцающий в сосуде?". В какой-то момент люди сильно расширили границы эстетики, и красивым стало не только то, что приятно глазу, мы содали свою метафизику красоты и на эти риторические вопросы Заболоцкого чувствуется, что существует лишь один правильный ответ: "огонь, красив именно живой огонь, даже в самой ржавой консервной банке, даже в "некрасивой девочке", даже в "позоре обделавшегося под тяжестью собственного тела висельника". Красиво то, что невидимо, то, что может скрываться даже за самым неприятным фасадом, красота не всегда материальна. Эстетизация распятия - не садистское любование пыткой, но воспевание красоты любви, явленной даже в столь ужасающем облачении.
Но вот, Феогност Пушков являет прекрасный пример того, почему на смену бодипозитиву вышла бодинейтральность (да простит он мне эту параллель). В некотором смысле это даже освежающе, хотя, как известно, все новое - хорошо забытое старое. На риторический вопрос отвечают "идеологически неправильно". Ну кто, право, прочитав целое стихотворение о жизнерадостной, но несимпатичной девочке, скажет, мол, нет, все-таки красив сосуд, а не то, что в него насыпано? Бессердечно! И в то же время - вызов красоте как высшей ценности. Есть некрасивые дети, есть некрасивые поступки, есть некрасивые тела, есть некрасивые вещи, и их внутреннее наполнение никак этого не исправит. Огня, мерцающего в сосуде, не видно за этим самым сосудом, но китайский расписной фарфор красивее консервной банки. Однако почему признание этого факта должно быть оскорбительным или ущербным? Красота - внешняя характеристика объекта и, если она отсутствует, но объект все еще хорош, нужно не выдумывать ее в другом месте, а просто признать, что ценность может существовать даже в безобразном. Библейский текст далек от эстетизации уродливого и ни разу не назовет визуально непривлекательное красивым изнутри, и не видит в этом проблемы и греха против руки Божией, которая, по всей видимости, не чурается уродливого даже без предварительного переосмысления. Вопрос скорее в том, предстает ли это самое переосмысление, в конечном счете, духовным развитием или деградацией?
Есть ли красота в любви? Или в ней есть мужество, близость, святость, свобода даже в скованности креста, но красота - это внешний атрибут, и внешним он и должен оставаться?