Мой опыт академической эмиграции (часть 2)

Наготовила пять литров наваристых вегетарианских щей, поела их с индийским чесночным хлебом (сочетается неплохо!), послушала отличный спецвыпуск подкаста «Привет, ты иноагент» про то, как учат журналистике в Гарварде, и продолжу-ка, пожалуй, рассказ о собственной академической эмиграции.

В первой части я упоминала, что моей главной проблемой при переезде в Англию три года назад стал, ожидаемо, языковой барьер. Ожидаемо, но не для меня. Ведь до переезда у меня была исследовательская стажировка в Мемориальном музее Холокоста в Вашингтоне, во время которой я всё прекрасно понимала, плюс я спокойно смотрела американские фильмы без субтитров, читала литературу на английском и даже сама опубликовала одну научную статью в иностранном журнале. В общем, я не ожидала такой подставы от британских акцентов — что я не буду тупо понимать речь продавца в магазине.

Впрочем, у этого айсберга была и подводная часть. В конце концов, приспособиться к акцентам можно месяца за два, максимум три, это дело привычки. Я столкнулась ещё и с тем, что мне недостаточно было понимать и мало-мальски объясняться на английском, я хотела владеть языком в совершенстве и максимально разнообразным образом. В России я много вкладывалась в развитие своего русского и, кажется, мне удалось достичь как минимум некоторых своих целей: я сносно выражаю свои мысли, могу писать и научные тексты, и журналистские (даже успела поработать в журналистике full-time), и блогерские. И это то, почему особенно тяжело переезжать гуманитариям и тем, кто работает со словом: вы действительно много теряете при таком переезде, это умения, в которые вы вложили душу. Мне было жаль всего этого, и я решила поставить перед собой амбициозную задачу: достичь той же языковой гибкости и мультизадачности, какая у меня была, когда я работала на родном языке.

Если среди читателей канала есть перфекционисты, то вы, наверное, хорошо понимаете, до какой степени самоедства я быстро дошла в этом своём стремлении. Причём одной цели разносторонне владеть английским мне было мало: параллельно я начала учить второй славянский язык (чешский). Плюс, переместившись в новую языковую среду, я стала постепенно терять беглость в русском (при написании этого предложения мне пришлось гуглить перевод слова fluency, примерно так это происходит). В общем, в какой-то момент я стала думать на трёх языках сразу, и этот нелепый незаконнорожденный языковой кентавр, поселившийся в моей голове, ужасал. Я всегда ценила в людях умение выразить свои мысли точно и при этом изящно, заразить своими идеями, вовлечь, и стремилась научиться этому. Салат из английских, русских и чешских слов с разбегающимися во все стороны окончаниями и управлениями был полной противоположностью того, чего мне так хотелось.

Проблема решилась, когда, после очередного приступа самоедства из-за неудачного выступления на английском, я задумалась, а что вообще меня так привлекало раньше в работе над языком. Ведь когда я училась писать по-русски, я не шпыняла и не заставляла себя (ну, если только самую малость); мне, в первую очередь, просто нравилось заниматься стилистикой, писать статьи, узнавать новые редкие слова, искать удачные выражения. Это была игра, в которую я могла играть до бесконечности, и увлекала она меня с раннего детства, с того момента, как я узнала первые буквы. Я научилась читать и писать рано, в том числе потому что в детстве меня часто оставляли с прабабушкой, которая к тому времени ослепла и не могла читать мне вслух. Помню, как я грустно перелистывала книги и пыталась разобрать надписи, которые казались тогда таинственным шифром. Я всей душой мечтала научиться его толковать, само это умение казалось волшебной силой, и это ощущение только усилилось, когда я начала постепенно овладевать ей. Воспоминание об этих временах и ощущениях, кажется, и вывели меня из замкнутого круга. Я попробовала подойти к английскому так же, как когда-то подходила к русскому: как к игре, источнику красоты, точности, понимания. И тогда дело пошло.

Окончание ниже ⬇️