Ответил на вопросы «Сноба» о том, каким критиком была Цветаева и каким вообще должен быть критик, про её эмигрантские тёрки и замечательную статью о Николае Гронском. Спасибо Алексею Черникову за беседу!
https://snob.ru/literature/sud-ognem-zachem-chitat-kritiku-i-esseistiku-mariny-tsvetaevoi/

А. Ч.: Что интересного Марина Ивановна писала о молодых авторах?

Б. К.: Тут я бы отметил одну статью, очень любимую мной, — «Поэт-альпинист», написанную в 1934-м в память о молодом поэте Николае Гронском, который погиб под колёсами парижского метро. Статья опровергает все стереотипы относительно надрыва или истеричности Цветаевой, в ней выдержан спокойный и достойный тон. Такой, как бы проверяющий себя на пристрастность по отношению к умершему: мол, не переоцениваю ли. Есть и восхищение силой молодого поэта, и поиск родства с собой, и — вновь — противостояние эмиграции: «Среди эмигрантской молодёжи не печатается только тот, кто этого хочет. Этот — не хотел. Писал, но не печатал. Занятый писанием, не заботился о печатании». Цветаева явно аплодирует тут своей юношеской горделивости.

Статья — жест поэта, обращённый к поэту: попытка внутри ассоциативной логики, с помощью центральной метафоры силы, разворачиваемой на разных уровнях, осмыслить гибель Гронского. Эта работа сама выглядит как стихотворение Цветаевой, о котором Бродский метко выразился как о «кальвинистской» надстройке этажей, стремлении дойти до самой сути, с опаской, что такая интенция может и обрушить всё здание.

Отдельно мне важны размышления о творческих корнях применительно к Гронскому. Но они, конечно, шире, чем просто анализ стихов молодого поэта. «Я не была его любимым поэтом, любимым его поэтом из старших был Гумилёв. И это понятно. (…) Я же была его скромная станция питания, на которую сыновья, когда вырастают, и не оборачиваются, но которая плодотворнее всех поставленных целей и идеалов. Эту свободу мать всегда предоставляет сыну: любить другого». Вот этой «предоставляемой свободе» и предельной адекватности поучиться бы многим из нынешних учителей, погрязших в ревности.

В статье ещё много здравых размышлений о, как сейчас сказали бы, «интертекстуальности» — почему Гронский не подражатель Державина, но обладатель глубокого духовного родства, самостоятельный поэт, при заимствовании тех или иных его приёмов. Полезно, кстати, прочитать сейчас тем, кто на голубом глазу выносит суждения об интонационном эпигонстве. И всем, кто пытается разобраться в природе литературного диалога.