Составил для издательства «Синяя гора» дебютную книгу прекрасной Эллы Мануковой.
https://t.me/elliespoems/3213
 
Поздравляем — не знаю, кого больше: себя, Эллу или издательство. Всех сразу, и можно без хлеба, как сказал бы Винни-Пух.
 
Рад и горд!
 
Выложу здесь один из любимых текстов Эллы и своё предисловие к книге.
 
***
 
Я видела куст кровавой розы —
в август, на ереванском кладбище.
Помню, подумала: несерьёзно,
сосредоточься не на зрелище.
 
Подмостки, цвет пыли, чернозёма,
изящность скорби: арки, колонны,
пепел, мрамор: прожилки, изломы
линий. Цветки лилий. Солёные
режет глаза. Проскользнут ладони
по глади камня — разводы сурьмы —
под ними — осколки перламутра.
Чёрный туф, песчаный, цвета пудры.
 
Здесь порой не поймёшь —
ты в земле обетованной или в пустыне.
 
Всё кругом застыло под саваном.
И движется только дым ладана —
клубьями непроницаемыми,
после — бархатными лепестками.
 
На обратном пути взглянул на меня
(с тех пор я не в силах его забыть)
куст кровавых роз у серой стены —
 
нелепое празднество в день беды,
ненужное напоминание,
манифест на пустынной площади,
 
случайные слёзы жизни.
 
***
 
ЗАЧЕМ УСНУТЬ НЕ МОЖЕТ ВЕТЕР
 
Книга Эллы Мануковой «Зачем приходит имя», в названии которой выражен лейтмотивный риторический вопрос, – про беспрестанный путь обретения себя: в эмпирическом мире, в рождении стихотворной речи и даже в соцсетевых историях. Подтверждениями существования здесь становятся детство, с одной стороны (потерянный рай, связанный с родной автору Арменией; стихи полны обаятельного национального колорита), и, с другой, твёрдость самоидентификаций, находимых в поэтическом творчестве, в понимании условности лирического «я». Сборник, таким образом, воспринимается как долгая процессуальность, поиск твёрдых опор («моя память долгая дорога домой / дверь где-то здесь»). В этом лабиринте девочки Алисы интересно оказываться и читателю вместе с автором, отвечать вместе с ним на вопросы, столь сильно действующие своим суггестивным нагнетанием:
 
…и тени золотые
 
на материи ажурной, и слова
 
незатейливые, тёплые. не ты ли
 
тот ребёнок с краешка стола?
 
пятна яркие — размывшиеся лица.
 
как разбиться чашечка могла?
 
что из главного могло забыться?
 
Чистая красота этих стихов напоминает об Ольге Седаковой, которая в одном из интервью сказала, что ей с детства было интересно в стихах «красивое» прежде смысла. Поражает созерцательное стихотворение про куст на ереванском кладбище, открывающее книгу: оно сразу же переводит наше восприятие в метафизическое измерение и задаёт процессуальный темп всему последующему метатексту. Лучшие моменты здесь, кстати, совсем не обязательно связаны с «найденностью» и «ответами» на мучительные метафизические сомнения – сам поиск в необманном сопряжении далёкого создаёт метафизическую картину, которая уже не нуждается в «ясных» обоснованиях. Она подлинна сама по себе – как вовлекающая в себя данность чуда:
 
зачем уснуть не может ветер
 
бедненький беги
 
и пронеси по свету что не белый
 
что свет не свет один
 
но кровь и чад
 
и голос человечий
 
овечее молчанье над ягнёнком
 
и треснувший ультрамарин
 
Таково и «лапки тысячи пчёл…», способное сравниться с лучшими образцами метареалистической лирики – дышащее, кружащееся, живое, погружающее: одним из самых точных соответствий в современности можно назвать поэзию Нади Делаланд. Таков и цикл «открываешь что-то входишь в стихи и вот…» – многое здесь о «тайнах ремесла», пользуясь названием цикла Ахматовой, и это в традиции: литературоведы ещё поговорят о сравнительном контексте применительно к этому лейтмотиву Эллы Мануковой. Речь в такие «дыхательные» моменты становится, по точной формуле Тынянова, «переросшей саму себя», то есть истинным свидетельством поэзии. Последовательный процесс рождения письма чужд выводам, но само описание позволяет читателю окунуться в стихию языка, заражает ответным чувством. Возможно, именно таким чувством, в котором чужая, но хорошо знакомая каталогизация ощущений суггестивно побуждает к собственной практике письма:
 
хочу открыть но уже открыты глаза
 
хочу проснуться но кажется я не сплю
 
песнь завожу по разбитому кораблю
 
себя нахожу каютой и мачтой в нём
 
себя нахожу разорванным кораблём
 
и не рассчитать не оценить урон
 
и речь меня омывает со всех сторон
 
Другой важный момент в сборнике связан с жизнью вещей. Они и загромождают эмпирический мир книги, теснят, – у лирической героини не зря возникает ассоциация с Плюшкиным – но и позволяют обрести желанные ответы собственному «я» в протяжной каталогизации. На этом каталоге построено одно из самых интересных стихотворений книги – «хорошо быть Плюшкиным…». Максимальная честность перед читателем выражена в глаголах, которые избегают деклараций, но возможностью чёткого выстраивания дают надежду на преодоление зыбкости, эфемерности, – в том числе и нам самим. Стихи Эллы актуальны как точный слепок времени, не знающего своих перспектив. Возможно, единственная найденность – как раз в поэзии, мгновенном обретении космоса через хаотическое:
 
в закромах ждать блаженства
 
что однажды придёт
 
закостенелые, ломкие ладони
 
словно старое папье-маше
 
разжать, отпустить
 
сотворив первую и последнюю нежность
 
«Девочка с кавказской улицы» Элла Манукова красива и эстетически изящна в каждом жесте – будь то воспоминание об армянском базаре, безоглядное признание в неуверенности собственного места на карте современной поэзии или же любование своими же руками. Перспектива, обрисованная в этом тексте про руки («когда ими перестали восхищаться / когда я разлюбила бижутерию»), – в том, чтобы выйти из чрезмерного внимания к лирическому «я», отринуть это чувство во имя чего-то большего? Время покажет. Сентиментальность этих стихов трогательна, но никогда не форсированна; возможность каталогизационной силы, расстановки всего по своим полочкам аналитической рефлексии, – убедительна, и именно она даёт надежду на будущность. А наш ответ только один – читательское доверие.
 
Борис Кутенков