“Cure”, 1998

part II

"Исцеление" по Куросаве это обращение к смотрящему, тонкая, вымоченная в сырой земле нить, идущая из экрана прямо на шею зрителя. Она сжимается всё крепче, пока внимание не улетучивается в пучине интерьеров. Режиссер сознательно дистанцируется от эксплуатационных форм насилия и сверхъестественных образов, характерных для традиционного японского ужаса. Вместо этого он выстраивает нарратив вокруг феномена гипноза, превращая саму кинематографическую форму в инструмент внушения.

Тонко продуманная мизансцена работает похлеще вьючного маятника, мельтешащего перед глазами. Намеренный акцент на незримости передвижения предметов, людей и освещения придаёт действию необходимую визуальную структуру. При этом это не прямые подсказки к ответам, а глубокое и медленное введение в транс. Обыденные объекты и жесты становятся источником аффективного напряжения. Так, заставляя наблюдать за зажигалкой, лежащей на столе, за пустотой помещений, названиями книг, Куросава уводит внимание, размазывает его по экрану, вводя в таинственный поток детективной мысли и приучая зрителя к состоянию сосредоточенного созерцания.

Когда в небольшом помещении изолятора герои меняются друг с другом местами, хочется зацепиться даже за маленький неуклюжий порожек выстроенных декораций, чтобы до конца не упасть в пучину колдовской задумки. Символическая надпись "No more gun", в одной из сцен фильма, совпадающая по времени и месту с ироничным выстрелом из пистолета, формирует пример интермедиального узла соединения текста и действия, которое усиливает травматический эффект восприятия.

Фигура Мамии занимает центральное место в системе образов. Его можно рассматривать в контексте понятия лиминальности, где он появляется на границе между реальным и ирреальным, не являясь органичной частью ни одной из этих сфер. Раз за разом он возникает и пугает снова и снова, представляя квинтэссенцию таинственности, выпущенной на свободу. На уровне кинематографического кода же Мамия выполняет функцию медиатора в создании эффекта нарастающего безумия, проводника на пути, ведущем к полной потере реальности. Сначала он выбивает своими вопросами землю из-под ног, а потом грамотно заменяет ее бездной, в которую остальное действие, словно зыбучие пески, затаскивает зрителя и вот ты уже не замечаешь, как сам становишься жертвой чужой игры.

Фильм становится во многом и радикальным переосмыслением жанра хоррора, демонстрирующим переход от изображения страха к его моделированию на уровне восприятия, и также необходимым опытом для зрителя, который не проходит бесследно. Его можно полюбить, оттолкнуть, понять или заглушить. Этот сеанс может показаться вечным, возвращаться в микровселенную Куросавы, хочется буквально сразу же после того, как окно плеера погаснет, и в отражении чёрного экрана мы заметим самих себя, потерянных и нуждающихся в ответах.