“Pinocchio 964”

Это далеко не лучший фильм для утреннего просмотра или в надежде на связный сюжет и новаторскую драматургию. Картина Синьи Фукуи отталкивающа как в визуальном, так и в смысловом аспектах, но именно в этом и заключается её художественная сила.

Повествование начинается с истории секс-андроида, утратившего функциональность и оказавшегося под опекой молодой женщины с признаками психической нестабильности. Первоначальная ясность сюжета быстро сменяется серией фрагментарных и метафорических образов, что переводит восприятие фильма в плоскость экспериментальной визуальности.

Фильм производит сильное эмоциональное впечатление, словно сотканный из мрачных фантазий режиссёра. Он концентрирует в себе дух японского авангардного кинематографа конца 80-х и подобен ядовитому монтажному коллажу, разрушающему спокойную поверхность современного кино. Здесь присутствует демонстрация телесных трансформаций, крупные планы гротескных увечий и использование гиперболизированных физиологических состояний. В данном отношении фильм соотносится с эстетикой фантасмагории и психоделического кинематографа, находясь в очевидном диалоге с “Одержимой” Жулавски.

Несмотря на обилие визуальной экспрессии, смысловое содержание фильма не является чрезмерно усложнённым, как указано во многих других комментариях в ревью, которые я видел. В центре темы дегуманизации, утраты идентичности и зависимости индивида от индустриального окружения. Эти мотивы уже были обозначены в японском экспериментальном кино указанного периода и находят наиболее близкую параллель в фильме Синъи Цукамото “Тэтсуо: Железный человек”.

Фукуи можно рассматривать как продолжателя замысла Цукамото. В “Тэтсуо” действие было также подчинено динамичному и сюрреалистическому операторскому безумию, однако проблески сюжета сохраняются до самого финала. В “Пиноккио” же сюжет растворяется значительно раньше. Но вместе с проектом Цукамото он образует своеобразную дилогию: если в "Тэтсуо" процесс трансформации героя от человека к машине становится метафорой технологической механизации и утраты индивидуальности, то в “Пиноккио 964” наблюдается обратное направление движения: персонаж изначально представлен как машина, стремящаяся к обретению человеческих качеств. Эта траектория, отсылающая к классическому нарративу о Пиноккио, приобретает здесь деструктивное выражение путь к человечности завершается распадом и хаотизацией.

Затрагивая тему утраты самоконтроля и идентичности в индустриальном обществе, “Пиноккио 964” в большей степени скрывается за маской арт-объекта, нежели стремится к ясной идее. Однако влияния “Одержимой” и “Тэтсуо” заметны не только в визуальном подражании, но и в символике: в первом случае речь идёт о внутреннем саморазрушении и психозе, во втором о внешнем, социальном давлении и его уродующих последствиях. Фукуи синтезирует оба этих вектора, придавая им самостоятельную интерпретацию.

Поэтому “Пиноккио 964”, на мой взгляд, может рассматриваться как звено в развитии японского авангардного кино, отражающее не только художественные поиски своего времени, но и социальные тревоги эпохи, выраженные через образы телесной деформации и утраты идентичности, намеренно или нет – уже не важно.