I

В рамках интересного мероприятия, организованного хорошим человеком с канала Terrifiring Violence, необходимо было написать пост, который познакомил бы читателя с жанром j-horror. И в этом посте я хотел бы сделать акцент не на самые очевидные вещи, вещи которые порой забываются или на которые не обращают внимания пока на экране сгустки тьмы и пустоты отвлекают зрителя.

Жанр J-horror чаще всего фокусируется на гнетущей атмосфере, призраках и проклятиях. Длинноволосые мертвые девочки и пугающие тени прошлого преследуют героев, которые кажутся потерянными и обреченными. Эти сущности загоняют персонажей в угол, где сдавливающая пустота стен, словно зеркало, отражает их последние вздохи на звенящую в ушах зрителя тишину.

Однако, наблюдая за очередной жертвой, мы нередко упускаем важную деталь, без которой атмосфера не была бы столь плотной и давящей. Я говорю об интерьерах и декорациях. В фильме Такаси Миике "Один пропущенный звонок" художником-постановщиком выступает Хисао Инагаки. Он признанный художественный директор, работавший над множеством японских фильмов, от мелодрам до ужасов.

Свои первые шаги в жанре хоррора Инагаки сделал в начале 2000-х, работая над такими проектами, как "Школьный день мертвецов", "Исола" и "Слежка". Позднее, он отошел от этого жанра и вернулся к более мелодраматичным картинам. Однако именно "Один пропущенный звонок" стал одной из самых узнаваемых его работ. Возможно, сотрудничество с Миике не давало полной творческой свободы, все-таки режиссер обладает ярко выраженным визуальным стилем, который доминирует в каждом кадре. Тем не менее, влияние Инагаки ощущается в облике персонажей, в костюмах и в оформлении пространства. Интерьеры в фильме продолжают оказывать визуальное давление, а геометрия отдельных элементов помогает выделить или, наоборот, скрыть значимые моменты.

Почему именно он оказался в фокусе моего внимания в рамках этого коллаба? Пока я пересматривал "Один пропущенный звонок", заметил любопытную деталь: в одной из сцен, когда героиня проходит по своей комнате, на заднем плане появляется картина, на которой изображено что-то среднее между ангелом и призраком, парящим над ночным городом с канделябром в руках. Но куда интереснее то, что эта работа подписана кириллицей — прямо на полотне можно различить имя Инагаки, написанное русскими буквами и это действительно его авторская работа. И если это не просто эстетический ход, а осознанный жест, то он может свидетельствовать о глубокой симпатии художника к русско-славянской культуре.

Это предположение не кажется надуманным, интерес Инагаки к подобной эстетике прослеживается, например, в проекте “Вишнёвый сад”, где он также выступает художником-постановщиком. Сама постановка вдохновлена чеховской пьесой, а основное настроение картины передается именно через пространство: подиумы, коридоры, комнаты, окна и двери это не просто фон, а часть драматургии.

Если так подумать, то именно это культурное влияние отчасти дает пространство для размышлений, и вызывает ассоциативный ряд с тем, что в фильме прослеживаются не только классические японские мотивы, но и ассоциации с восточноевропейской мифологией. Это придает дополнительную глубину визуальному языку Инагаки и раскрывают его интерес к теме утраченного и покинутого.

Такие детали добавляют фильму еще больше мистицизма. Особенно если вспомнить, что в сюжете уже присутствует образ призрака как антагониста (по крайней мере, на определенном этапе повествования). Картина может невольно отсылает к образу ангела, сжигающего город, и рифмуется с темой одиночества как разрушительной силы. Либо наоборот, ангел летящий над городом словно потерянная душа, неся с собой остатки света ищет не то покой, не то является проводником для заблудших душ. Последнее, кстати, во многом позволяется иначе трактовать концовку фильма, где дух сливается с персонажем, управляя ее желаниями и действиями.

#realjscary