Памяти профессора Юдина. Сегодня отпевали Владимира Дмитриевича. Не буду говорить банальностей. Он был учителем многих и многих. Но для меня, несмотря на разницу в возрасте, он был больше коллегой. Так получилось, что у него я не учился. Когда я был студентом, он преподавал в МДА, а когда он начал преподавать у нас, в Нижегородской семинарии, то я был уже завкафедрой церковной истории. Странно, но он меня сразу как-то признал как равного, что мне не могло не льстить, и я с ним очень любил общаться.

Сегодня, конечно, говорили о том, как он был прекрасен, добр и как умел прививать любовь к истории. Но я скажу, что он был сложным человеком, даже весьма сложным. Он был упрямым (сам он это приписывал своему чувашскому крестьянскому происхождению), принципиальным (в Москве ставил неуды даже архиереям), иногда излишне придирчивым и с чувством юмора, переходившим в сарказм. В последнем я его часто поддерживал, что нас и сближало. А еще нас сближала любовь к книгам, и он постоянно интересовался у меня, что новенького вышло в области исторической литературы. Он постоянно читал что-то новое и учился, пока мог – это отличает всякого настоящего ученого.

Юдин по своим взглядам был либералом, близким к анархизму и пацифизму (в этом он был близок недавно почившему Владимиру Михайловичу Строгецкому, убежденному толстовцу). Он не любил советской власти, из-за открытого исповедания веры был причислен к числу диссидентов и находился под надзором КГБ. Может этот советский опыт сделал его крайне восприимчивым по отношению к любому насилию, в том числе и со стороны церкви и государства. Это нашло отражение и в его лекциях. У американского историка Хейдена Уайта история – это форма словесного дискурса, которая обладает тенденцией оформляться в виде романса, трагедии, комедии или сатиры, в зависимости от идеологических установок историка. Для Юдина история была сатирой, и он был беспощаден к историческим героям. Не удивительно, что он считал, что надо помнить даже неудобные для нас моменты, и в результате как-то поругался с архиереем, вспомнив о том, что в стенах семинарии учился не только митр. Сергий (Страгородский), но и генерал Власов.

Об одном я жалею, а именно о том, что Юдин как историк останется только в памяти коллег и учеников. Он не писал ни книг, ни статей, ни мемуаров. Лекции его были написаны от руки размашистым нечитаемым почерком, и он никогда не пробовал свести их в какой-то учебник или монографию. Я подбивал его на мемуары, но он всегда говорил, что не любит и не будет писать.

Таков мой и исключительно мой образ этого милого для меня человека. Вечная тебе память, дорогой Владимир Дмитриевич!