ところで、私は私たちのコミュニケーションを終わらせたくありませんでした。🗯
Кстати, я не хотел прекращать наше общение.
𐔌 . ⋮ 灰色の猫.ᐟ ֹ ₊ ꒱
Сказанные утром слова Фрамы заставили Парадеевича задуматься. Поэтому он попросил Сашу обсудить этот момент вечером, на что тот согласился.
Они сели за стол. Спокойно. Парадеевич говорил осторожно. Он подбирал слова, словно шёл по тонкому льду, боясь провалиться в пропасть взаимных обид. В его голосе не было агрессии — только пугающая, кристальная искренность, которая была с ним всегда. Ермолаев же, напротив, запутался в самом себе и старался объяснить это парню. Он пытался показать своё состояние, но слова выходили корявыми, странными, почти непонятными. Он строил из них нелепые конструкции, пытаясь описать ту бурю, что бушевала внутри, а Саша лишь понимающе кивал, ловя каждый слог, пытаясь расшифровать всё это.
А потом наступила тишина.
— Давай тогда расход? — голос Парадеева прозвучал ровно, но в этой ровности было больше боли, чем в крике. — Ты же прекрасно понимаешь, что пока ты не переступишь через себя, мы не сможем быть вместе. Я делал всё, что было в моих силах. Даже больше.
Ермолаев, словно не ожидавший такого исхода, сорвался. Всё то, что копилось месяцами, выплеснулось на Сашу едкой лавиной. Он обвинял. Обвинял в неуважении к нему, к людям, к самой сути их близости. Говорил, что Саша никогда его не слышал, только слушал, но не слышал. Говорил, что устал от такого отношения к себе и не готов больше этого терпеть. А Парадеев сидел неподвижно. Его глаза чуть расширились, но он не перебивал.
Прекрасно знал, что иногда люди говорят на эмоциях, не подумав, но именно в такие моменты произносится вся правда вместе с чувствами, которые были умолчены.
Последнее слово осталось за Ермолаевым. Когда он, наконец, замолчал, в комнате повисла такая тишина, что было слышно, как тикают часы.
Саша медленно поднялся. Взглянул на него — не с обидой, а с какой-то обречённой пустотой и свободой — и вдруг глупо, почти комично поклонился.
— Прости, что появился в твоей жизни. — тихо произнёс он. — Удачи.
— Тебе тоже. — нехотя, не поднимая глаз, бросил Ермолаев.
Ермолаев ушёл в комнату, закрыв за собой дверь. Парадеев же просто пошёл прочь из собственного дома. К друзьям, в шум, в толпу, куда угодно, лишь бы не оставаться в этом доме вместе с этим человеком, который сначала говорил, что ни в чём не винит его, а потом говорит обратное.
Два дня. Два дня они существовали в параллельных мирах. Ни звонков, ни сообщений, ни случайных встреч. Только глухая пустота.
Когда после съёмок Саша вернулся домой, его встретило странное чувство. Слишком много пространства. Слишком много воздуха. Он зашёл внутрь и замер. Половина дома опустела. Исчезли знакомые вещи, одежда, мелочи, которые создавали ощущение жизни. Не было ни следа, ни запаха присутствия. Только подарки — те самые, что Ермолаев дарил, а Саша принимал. Саша не посмел их даже тронуть. Они стояли на полках. Он прошёл на кухню. Солнечные лучи, безжалостные и яркие, и одновременно нежные, заливали стол, высвечивая каждую пылинку. Саша почувствовал, как внутри что-то окончательно оборвалось. Он подошёл к столу, тяжело облокотился на него руками, чувствуя холод поверхности.
Он ещё раз окинул взглядом пустую, залитую светом комнату. Опустил голову, глядя в пустоту перед собой, и едва слышно, почти про себя, выдохнул:
— А я знал, Саш...
Он замолчал. Голова так и осталась склонённой, руки судорожно сжимали край стола. И в этой оглушительной тишине солнечного дня послышался лишь тихий, прерывистый звук — шмыганье носом. А после и за окна послышался шум дождя. А через открытое окно ощущался приятный запах свежести с прохладным ветерком, который принёс чувство свободы.
#зарисовка #фрадевичи