В отрочестве мой литературный канон формировали литературные тома «Энциклопедии для детей» издательства «Аванта+». Вообще, я убеждён, что влияние той канувшей в Лету книжной серии на умы людей моего поколения ещё ждёт своего вдумчивого и внимательного исследователя.

Там в статье про литературу советского самиздата я прочитал стихотворение Юрия Кублановского:

Мне снилось золото Великого Ивана,
Цветастые шипы Блаженного корана,
большая скорлупа баженовских лепнин —
все сорок сороков личин!
И отражение в воде берестяное,
лучи из дымных облаков,
Зарядье красное, имбирно-костяное,
вся зелень веток и холмов.
Да разве что изгладится мгновенно?
Да разве позабыть?
Мы будем умирать свободно … постепенно …
И всё любить.

Я ещё ни разу не бывал в Москве и не думал, что проживу в ней шестнадцать лет. Не знал я и того, что у стихотворения есть эпиграф из Евгения Баратынского: «Меж люлькою и гробом спит Москва». Стихотворение сопровождалось комментарием великого Солженицына, который в то время навсегда становился моим любимым писателем: «Поэзии Кублановского свойственны упругость стиха, смелость метафор, живейшее ощущение русского языка, интимная сроднённость с историей и неуходящее ощущение Бога над нами».

И это всё меня мгновенно пронзило. В этом было и чудо восприятия поэзии, и чудо понимания и узнавания, что кто-то до тебя уже выразил нечто, что ты ни в четырнадцать, ни в тридцать пять лет выразить не сможешь, но знаешь, что именно это и есть в мире и что ничего важнее этого нет. Удивительное состояние.

Это стихотворение открывает парижский, начала восьмидесятых годов сборник Кублановского «С последним солнцем» с послесловием Иосифа Бродского. Оно же открывает и первую часть сборника с очень понятным эмигрантским названием «Памяти Москвы».

И это всё сродни подлинному мистическому переживанию. Быть может, тогда в отрочестве мне в руки упал текст, к которому моя дальнейшая жизнь — дешифровка.

Я до сих пор читаю стихи ради таких переживаний, которые так и не смог внятно передать в этом посте.

#простаков