Но коммунистическая идиллия оказывается под угрозой: дипломатическое напряжение нарастает, и Европа замирает в ожидании новой волны экспансии евразийских соседей, которая кажется ещё страшнее в свете бомб колоссальной мощности немецкого изобретателя Бенниншайна (аналога ядерного оружия), «способных стирать целые города в считаные секунды». И вот член американской делегации, таинственный сенатор Фельсенбург, начинает дипломатический тур по странам Востока, и в Лондоне (а основные действия романа разворачиваются именно там) только и разговоров, что о нём и его дипмиссии.
Внезапно объявляется о заключении пакта о ненападении, и Фельсенбург произносит торжественную речь, вызывающую массовый психоз и экстаз у впавших в транс и озверение лондонцев, шагающих по трупам сограждан, погибших в давке, лишь бы послушать нового Мессию.
После этого инцидента Фельсенбургу наперебой предлагают диктаторские полномочия все страны Европы, но он отказывает всем, пока, наконец, ему не предлагают кресло Президента Европы (из таких забавных ляпсусов вся книга соткана). Вскоре после избрания начинается кампания гонений на христиан, на что Рим отвечает созданием нового католического ордена – «Ордена Иисуса Распятого». Британские католики планируют террористическую атаку на главный храм новой религии, которая провозглашает Фельсенбурга Богом на земле, план раскрывается, и флот «волоров» (летательных аппаратов, которые описываются один в один как орнитоптеры из «Дюны» Герберта) летит уничтожать Рим.
Перси Франклин становится новым папой римским, и остатки католического клироса скрываются в Назарете. Двенадцать кардиналов под предводительством Франклина продолжают сопротивление, но по сюжету был необходим Иуда, и им оказывается… русский кардинал Долгоровский. Это очень интересный момент: тут дело не столько в русофобии, и даже не в отношении Достоевского к католичеству. Бенсон совершенно точно читал по молодости Достоевского, умилялся «простой и ясной христианской прозе» – тут есть важный нюанс: крайне маловероятно, что он читал Достоевского во французском переводе, а викторианские английские переводы были до такой степени чудовищными, что Уоллес посвятил этому вопросу несколько страниц своего эссе «Joseph Frank's Dostoevsky». Тем не менее, в этом же эссе он сходу говорит о том, что в «англоязычной литературе едва ли найдётся больший скряга, нежели Достоевский», и, действительно, откровенная желчность проступает в переводах на первый план. Парадоксальным образом, именно ужасный перевод с непоследовательными упущениями стилистических нюансов стал причиной, по которой на Западе всегда понимали, о чём писал Фёдор Михайлович, и как он действительно относился к христианству, – поскольку Достоевский, как и любой другой подлинно гениальный писатель, принципиально непереводим, то представить когерентную вариацию его совершенно виртуозных диалектических разрезов, которые проступают и в пунктуации, и в синтаксисе, создавая совершенно поразительную "чёрно-белую клавиатуру", решительно невозможно: потребовалось бы издавать переводы вместе с томами комментариев.
И Бенсон в один момент осознал, что он читает, увидел, в общем, очевидную вещь: Раскольников является в той же степени христологическим персонажем, что и князь Мышкин (думаю, все помнят слова «Мышкин – Христос» из черновиков Достоевского). Это персонажи одного порядка, у которых много общего даже в плане сюжетного раскрытия (оба с больными нервами; в черновиках Ф. М. описывает горячечный бред, в который Мышкин периодически погружался – собственно, как Раскольников; эпилепсия возникает уже в более поздних редакциях; оба «приходят к свету» в конце, после чего история обрывается как полностью исчерпанная, не имеющая продолжения, схлопывается). Совершенно очевидно, что Мышкин изначально задумывался как сугубо негативный персонаж, обладающий всеми чертами Раскольникова. Приведу цитату из чернового плана Достоевского к «Идиоту»:
«ГЛАВНАЯ И ОСНОВНАЯ МЫСЛЬ РОМАНА, ДЛЯ КОТОРОЙ ВСЁ: та, что он до такой степени болезненно горд, что не может не считать себя богом, и до того, вместе с тем, себя не уважает (до того ясно себя анализирует), что не может бесконечно и до неправды усиленно не презирать себя. (Он чувствует, что тупое мщение всем за себя — низость, и в то же время делает, злодействует и мстит.) Он чувствует, что ему не за что мстить, что он, как и все, и должен быть доволен. Но так как, из безмерного тщеславия и самолюбия и в то же время жажды правды, он требует больше всех, то ему всего этого мало. В развитии и в окружающей среде он почерпнул все эти яды и начала, которые в кровь вошли. Великодушие и требование любви у кругом оскорблённого сердца безмерные. Их он не имел, и потому он тем, которых бы он хотел бесконечно любить и за них кровь отдать, всем дорогим ему, – он мстит и злодействует. Вместо полезной деятельности – зло. На будущее – расчёт: буду банкиром, царём иудейским и буду всех держать под ногами в цепях. "Или властвовать тирански, или умереть за всех на кресте – вот что только и можно, по-моему, по моей натуре [...]" Или он раз сел и написал своё завещание. Хотел убить себя, но не убил, а начал интригу. Сожгли дом»
Помимо прочего, Мышкин описывается как интриган и человек, который сеет разлад там, где уже «зрели недовольства», – как фигура, прерывающая гомеостаз. Разница между ним и Раскольниковым заключается в функциях, которые они должны играть в романах с разными художественными задачами: «Преступление» писалось с целью дать комментарий ещё незавершённой эпохе как некоторому организму и заочно подвести итоги (отсюда же роль снов (связь снов и предикативных ангелических пространств - совсем отдельная тема, как-нибудь потом поговорим, они у Достоевского вообще инверсируются, там всё сложно), которые раз за разом предупреждают Раскольникова о последствиях его действий; поэтому он сперва видит себя ребёнком во сне про забиваемую ломом лошадь, и уже совсем растворяется в сновидческой ткани в последнем сне, живописующем действительно жуткие пейзажи götterdämmerung'а; конец пятого сна, описывающий "спастись могли только несколько человек", но "но никто и нигде не видал этих людей, никто не слыхал их слова и голоса" рифмуется с последним абзацем романа, и очевидно, что сам сон в этот раз предупреждал Раскольникова о смерти, которой его боится больше всего, и что покаяния никакого нет, есть страх как и главный пассаж из "Двойника", "...я ничего"). «Идиот» же – как бы о детальном рассмотрении состояния абортированной зачаточности, кокона, в котором бабочка сдохла (отсюда роль «Христа во гробе» Гольбейна), и описывает теологические причины произошедшего, исходя из узора и плесени на коконе мира.