Ч. 5


Из всей плеяды многочисленных событий последних нескольких месяцев трудно выделить одно, заслуживающее наибольшего внимания, поэтому мы прокомментируем тенденции, наиболее близкие к нашему непосредственному профилю, посвятив серию постов, в рамках нашего католического цикла, подспудной религиозной природе происходящего на примере книги, которую незаслуженно обходят стороной.

Трудно не заметить, насколько сильно изменилась пропагандистская стратегия Ватикана после избрания новым папой Льва XIV: из каждого утюга теперь доказывают подлинность туринской плащаницы, католические священники стали завсегдатаями популярных подкастов (чего стоит один Father Chad Rippendale, человек с уморительным именем, который стал популярным за счёт не менее уморительных историй об обрядах экзорцизма в стиле «Изгоняющего дьявола» Фредкина, на которых он периодически лицезреет левитации, лично общается с Баалом, ну и далее по списку – это ржомба невероятная), а новостные таблоиды всё чаще публикуют материалы, посвященные рекордному количеству обращенных в католицизм молодых людей (что совершенно неудивительно, учитывая то, что христианство до сих пор является для европейцев основным культурным фундаментом, к которому с необходимостью обращается человек во времена нестабильности, – и глубоко убеждён, что новообращенные молодые люди движимы лучшими и самыми благородными побуждениями; сейчас такое время, других институциональных альтернатив не много). И всё это на фоне внезапно хлынувших антимасонских тирад о «сотонинских ритуалах прямо в ложе» и «чёрной магии», борьбой между католическим лобби в США и МАГА, породившей невероятные твиттер-баталии, которые никто точно не ожидал увидеть в 2026 году, съёмок Мэлом Гибсоном (фанатичным старокатоликом, который обслуживает ту часть аудитории, которая не вполне понимает пассажи про «we should be less fearful about islam» из уст римского понтифика в 26-м году) сиквела к «Страстям», который должен выйти в двух частях весной следующего года, Такером Карлссоном с Нумограммой Ланда в руках (absolute history) и десятками разных интервью с «бывшими масонами» и экспертами по разоблачению всех и всяческих форм тёмного колдовства, и прочая, и прочая. Параллельно с этим такие же резкие изменения претерпел образ папы римского, точнее, он вообще появился в медиа пространстве, что достигается за счёт масштаба кампании, ибо иначе сделать его фигурой привлекательной одновременно для жителей североафриканских стран и папистов-ультрамонтанцев из твиттера (эти на фоне продолжения либерального курса политики Ватикана сейчас совсем думернулись, и там всё то же – обсуждения письма Бенедикта и необходимости реставрации латинского обряда), видится невозможным. Отсюда эксплуатация всех возможных трендовых тем: осуждение действий Израиля, обеспокоенность действиями ICE, энциклика по вопросам искусственного интеллекта и даже six-seven в исполнении Льва XIV.

Но всё это меркнет перед реально тектоническим сдвигом в католическом богословии, когда 4 ноября прошлого года Ватикан объявил, что Мария впредь лишена статуса «посредницы» и «со-спасительницы». То есть при Льве XIV католичество стало монотеистической религией, что является, в первую очередь, дипломатическим жестом, поскольку монотеистические религии – это феномен военного времени (что особенно заметно, если начать вглядываться в реальные исторические корни христианства, но это тема для отдельного разговора) и периода религиозных противостояний, требующих чётких дихотомий. Это же делает сближение с исламом гораздо более перспективным предприятием, нежели может показаться на первый взгляд. Несмотря на весь текущий информационный шум, направленная на страны первого мира пропаганда окончательно сойдёт на нет в первой половине тридцатых, после чего окучивание людей без души станет основным направлением пропагандистской машины папского престола. Отсюда – насущная необходимость образа папы как «общечеловека» – от внешности до лингвистических нюансов: выросший в Чикаго папа почему-то говорит по-английски с итальянским акцентом (чего не наблюдается при личном общении не на публику), а на итальянском – с испанским.

И вот в связи с начавшимися процессами, хотелось бы рассказать об очень важной, хорошо известной в узких кругах книге, которая точно всплывёт и начнёт обсуждаться в рамках этого дискурса в ближайшее время.

Мы посвятили несколько постов Монтегю Джеймсу и части его окружения из кембриджского Кингс Колледжа времён бытности его доном, а затем провостом, но тема, конечно, неисчерпаемая, в силу уникальной плотности представленных там инстанций и примыкавших к ним персоналий, влияние которых на облик современной культуры куда глубже, нежели может показаться на первый взгляд.
Одной из таких фигур был писатель, имени которого вы почти наверняка никогда не слышали, даже несмотря на то, что речь идёт о человеке, который вывел формулу антиутопического романа в его классическом виде, можно сказать, об отце антиутопии как жанра. Сделал он это, в сущности, случайно.
Он заложил проблематику, задав конкретные рамки драматургии (когда колоссальные по своей природе события, в гротескной и предельно, до комизма, упрощенной форме становятся незначимыми картонными декорациями, на фоне которых разворачивается столь же картонная и назидательная драма "живого человека", создавая парадоксальную камерность действия; что, согласитесь, вы видели буквально везде: от «брат-сестра, единись» и «свобода – это рабство» до совершенно гротескных антуражей «Приглашения на казнь» Набокова или «Бразилии» Терри Гиллиама), и даже выведя общие черты сеттинга и его декора, которые впоследствии были использованы целой плеядой авторов: от Хаксли и Бёрджесса (который открыто признавал влияние автора и лестно о нём отзывался) до Фрэнка Герберта и Гарри Гаррисона. Но, что самое главное, был задан эзотерический контекст, характерный для всех последующих романов-антиутопий.

В общем, речь пойдёт об английском католическом священнике, Роберте Хью Бенсоне и его романе «Lord of the world» – «Князь мира сего».