«Добро пожаловать в мою берлогу», — в голосе Алексея слышалась смесь гордости и грусти. — «Здесь я провёл последние месяцы жизни. За этим столом я придумал свой план. Здесь я медитировал, пытаясь перенести сознание в рисунки. И, кажется, отчасти преуспел. Ты чувствуешь?»

Кирилл чувствовал. Воздух в мастерской был плотным, как будто наэлектризованным. У него слегка кружилась голова и покалывало кончики пальцев. Рисунки на стенах словно следили за ним, их глаза (а глаз там было много, очень много) двигались в полутьме.

— Жутковато, — признался он. — Как в музее современного искусства, если бы музей был построен на кладбище.
«Мне нравится это сравнение. Возьми уголь. Вон там, в банке на столе. И подойди к мольберту».

Кирилл подчинился. Уголь был крошащийся, но всё ещё пригодный для рисования. Он встал перед мольбертом, на котором был закреплён чистый лист бумаги.

— Что рисовать?
«Ничего. Просто дай мне руку. Я сделаю остальное».
— Нет. Мы договаривались, никаких захватов.
«Это не захват. Это сотрудничество. Ты держишь уголь, я направляю. Мы сделаем это вместе. Доверься мне».

Кирилл заколебался. Но вспомнил их разговор на остановке, вспомнил свой комикс про супергероев, вспомнил, что обещал помочь. И разжал пальцы.

— Хорошо. Только аккуратно.

Он взял уголёк, и почти сразу же его рука пришла в движение. Мягкое, плавное, уверенное, как тогда, в школе. Только теперь он не сопротивлялся. Он наблюдал. Он чувствовал, как чужая воля мягко обнимает его собственную, не подчиняя, а скорее сливаясь с ней. Это было странное, почти медитативное ощущение, быть одновременно и зрителем, и творцом.

Уголь заскользил по бумаге, оставляя чёрные следы. Линии, изгибы, тени. Сначала смутные очертания, потом детали. Кирилл смотрел и не верил своим глазам. На листе проступало лицо. Не Градова, нет. Лицо самого Алексея. Точёные скулы, тёмные глаза, резкая линия подбородка. Но это был не просто портрет. Это был автопортрет, наполненный такой силой, такой экспрессией, что, казалось, он сейчас шагнёт с листа.

— Ты рисуешь себя, — прошептал Кирилл.
«Я рисую правду. Это, я. Тот, кем я был. Тот, кого он убил. Пусть все увидят».

Рисунок становился всё более детальным. Вокруг портрета начали проявляться другие элементы, спирали, глаза, силуэты. Знакомая символика. Но теперь она складывалась в осмысленную картину. Это была история, история жизни и смерти Алексея Ветрова, рассказанная на одном листе.

И вдруг Кирилл почувствовал это. Связь. Рисунок на мольберте пульсировал, не в переносном смысле, а в самом прямом. От него исходило тепло. И одновременно холод. И боль. И ярость. Все эмоции, которые Алексей пережил в последние минуты жизни, хлынули в Кирилла, как вода из прорванной трубы. Он покачнулся, но устоял.

«Готово», — голос Алексея был тихим, уставшим, но удовлетворённым. — «Теперь это не просто рисунок. Это якорь. Катализатор. Если принести его туда, где находятся украденные работы... они "проснутся". Заговорят. И тогда Градову конец».

Кирилл отступил на шаг, разглядывая законченный рисунок. От него действительно исходило какое-то излучение, невидимое, но ощутимое. Он чувствовал его кожей, как солнечный свет или холодный ветер.

страница 58