— И что теперь? — спросил он. — Что нам делать?
«Думай», — сказал Алексей. — «Ты творческий человек. Я тоже творческий человек. Два творческих человека в одном теле, должны же мы придумать что-то гениальное».
— Может, просто разослать запись по всем новостным сайтам? Анонимно. Пусть журналисты разбираются.
«Можно. Но Градов скажет, фальшивка. Нужны доказательства, которые он не сможет отрицать. Нужны его рисунки. Мои рисунки, которые он украл. Они наверняка где-то здесь, в кабинете, в сейфе. Если мы найдём их и сопоставим с моими эскизами из блокнота, получится неопровержимая улика».
— Ты предлагаешь вернуться? После всего, что было? Он же нас там ждёт с охраной!
«Не сейчас. Завтра. Или послезавтра. Когда он успокоится. Или... есть другой вариант».
— Какой?
«Мои родители. Точнее, мама. Она знает про рисунки. Она может подтвердить, что это мои работы. Если она выступит свидетелем вместе с записью... у Градова не будет шансов».

Кирилл задумался. Это была здравая мысль. Мать Алексея, живой свидетель, который может подтвердить авторство работ и рассказать о конфликте сына с профессором. Но это означало снова втягивать её в это дело. Причинять ей ещё больше боли.

— Ты готов снова её в это впутать? — спросил он. — Она и так настрадалась.
«Я хочу справедливости. Она тоже хочет. Поверь мне, если кто и заслуживает увидеть падение Градова, так это она».

Кирилл кивнул. Дождь усилился, барабаня по жестяным козырькам и асфальту. Он накинул капюшон и зашагал прочь от университета, чувствуя, как внутри всё ещё кипит чужая ярость, приглушённая, но не угасшая.

— Мы сделаем это, — сказал он. — Но по-моему. Ты слышишь? Без захватов тела, без насилия. Мы соберём доказательства и отдадим их в полицию. Или журналистам. Или и тем, и другим.
«А если он снова выкрутится?»
— Тогда придумаем что-нибудь ещё. Я не дам тебе его убить. Не потому что он этого не заслуживает, может, и заслуживает. Но потому что это сделает тебя таким же, как он. Ты этого хочешь?

Тишина. Только дождь и шаги по мокрому асфальту.

«Нет», — наконец ответил Алексей. — «Не хочу. Я просто... я так долго этого ждал. Так долго мечтал. А теперь, когда мы близко, мне страшно. Страшно, что ничего не выйдет. Что он останется безнаказанным. Что всё было зря».
— Не было зря. Мы добьёмся правды. Вместе.

Кирилл подумал, что ещё месяц назад он и представить не мог, что будет утешать мёртвого парня, живущего у него в голове. Но вот он здесь, промокший, уставший, но решительный. И внутри него звучит чужой голос, который постепенно становится не таким уж чужим. Может быть, в этом и была суть слияния, не в том, чтобы потерять себя, а в том, чтобы принять другого. Смириться. Понять. И, как в любых здоровых отношениях, установить границы.

— Слушай, — сказал он, останавливаясь под козырьком автобусной остановки, — а что там с твоей теорией про окна? Ты говорил, что глаза, это дверь, через которую душа может выйти или войти. Но что, если окно можно не только открыть, но и закрыть?
«В каком смысле?»
— Если ты вошёл через глаза, то, может быть, и выйти можно через них же? Не в другое тело, а туда, куда уходят все души. В тот самый свет в конце тоннеля. Я просто думаю, может, тебе не обязательно оставаться здесь навсегда? Может, есть способ... отпустить?

Алексей молчал. Капли дождя стучали по пластиковому козырьку, разбивая тишину на неровные доли.

страница 55