Вот Билибин извёл тонны краски на русский фольклор, настолько много, что не стыдно величать его Наше всё, но вот в эротическом измерении как-то чего-то важного так и не смекнул. А Калмаков наоборот, интересовался слишком большим числом образных систем, чтобы останавливаться на славянке, но зато неизменно возвращался к эротике.
В 1890-е калмаковский Петербург кипел модерном. Будущий художник числился юнкером Лейб-гвардии Гусарского полка, но куда чаще пропадал в мастерских Русской частной оперы Саввы Мамонтова. Там, под руководством Михаила Врубеля, он отучался от правильности академической живописи и влюблялся в свободу панно и занавесов. Что, несомненно, отразилось на его творческом видении как таковом.
Почти все его фигуры развернуты к зрителю как актёры. Пространство схлопывается и глубина намеренно утаптывается в плоскость, потому что важна не иллюзия объёма, а чистый знак позы и жеста.
Работы Калмакова напоминают гибрид дорогой эмалевой шкатулки и гротескного театра. В них нет академической тяжести и реалистической глубины, зато есть завораживающая декоративность и какая-то почти византийская насыщенность.
Его полотна и сегодня читаются как скорее родня Климту и Бёрдслею, чем передвижникам, эдакая хищно-прекрасная ветвь русского модерна.
Последние годы жизни Калмаков рисовал афиши для парижских постановок и умер в нищете. Признанием именно в амплуа декоратора и сценографа можно считать то, что сегодня большинство его работ хранится в Библиотеке-музее оперы «Гарнье».
Мне Калмаков нравится, и сложно отделаться от мыслей, что останься он в России
#art #erotika_i_nechist