Я хочу подчеркнуть, что это не уникальная ситуация ни в коем случае, и тем более не повод для самобичевания в любой форме. Все эти рассуждения как раз таки направлены на рефлексию подлинной идентичности или подлинного содержания "татарскости", которые, как было сказано ещё давно, не пережили должного осмысления и просто наследуются из 20-го века. Эта тема интересна для обсуждения не в вопросе трушности как таковой. Конечно, можно уйти и в более "точечные" рассуждения, что, например, кому-то в схожей ситуации досталась религия номинальных главных предков в нацбилдинге, или подлинная отцовская наследственность, или ещё что-то, и именно поэтому наша ситуация уникальней. Но как раз таки здесь нужно обратиться к ядру тюркского наследия у татар, а именно языку как самостоятельному социальному институту, феномену культуры. Его знаковые системы, означающие и означаемые, фантазмы и идеи не содержат никакой биологической, «кровной» или архаичной пра-сущности (вроде гипотетического «чистого» палеоазиатского или алтайского прото-кода, что бы мы не считали тюркским). Напротив, они выстраиваются как самореферентная символическая сеть, сотканная из реальных исторических взаимодействий, а эта историческая реальность не отражает саму претензию. Через исламизацию Поволжья наш язык полностью перенял понятийный аппарат persianate культуры и арабо-семитской богословской традиции: категории бытия, морали, права, эстетики и даже банальной повседневной абстракции в нем сформулированы через архаику Ближнего Востока и Ирана (начиная от понятий вроде акыл, фикх, дин, хак, дунья и до поэтических топосов). Тюркская морфология и грамматика здесь работают как несущая конструктивная сетка, в которую облечена эта религозно-философская матрица; на уровне повседневных практик, бытового языка, топонимики, структуры мышления и социокультурных фантазмов этот институт непрерывно формировался в прямом симбиозе с лесной и степной средой Поволжья и Приуралья — в постоянном трении и обмене со славянским и финно-угорским окружением; кочевая традиция и кочевое евразийское наследие также, вероятно, не отражает тюркское наследие в полной мере, хотя и полноправно содержит его, но в очень странной позиции поглотителя, ставшего поглощенным, о чем уже было сказано в контексте ираноязычных кочевников. Поскольку любое означающее ссылается лишь на другие означающие внутри этой конкретной исторической системы, пытаться найти за ним "исконный" мифический код тюрков — искать фантом. Язык живет за счет своей внутренней связности и того массива текстов, смыслов и социальных ритуалов, которые в нем зафиксированы здесь и сейчас или в хронологических рамках последних столетий. Поэтому и взгляды мои направлены в первую очередь против современного нацбилдинга, нежели против татарского языка, который перестал быть тюркским по содержанию, но остался им чисто технически.