СОННИ РОЛЛИНЗНочью умер Сонни Роллинз. Это случилось за день до столетия Майлза Дэвиса, — и в этом, конечно, вся наша вселенная совпадений, пересечений, отголосков, причуд судьбы. Прошлое, возвращающееся в наши жизни как бумеранг.
Ушёл последний из остававшихся в живых людей
со знаменитой фотографии Арта Кейна.
У Сонни Роллинза был дикий драйв, была истинная любовь к жизни — и они были созидательными, а не разрушительными. Он весь об этом.
Формально он слез с наркотиков при помощи метадоновой заместительной терапии. Но чем больше читаешь о том, какой она была в 1950-х, тем яснее понимаешь: по большей части он сделал это сам. Пересилил себя и направил мысли в нужное русло.
В 1960-м решил, что его музыка уже не устраивает его самого, — и ушёл со сцены на два года. Жил в квартире почти без мебели, питался хлебом и водой, ходил на Вильямсбургский мост и играл там минимум по десять часов в день. Пока не решил, что перепридумал свою игру и свою музыку — и сразу по возвращению выпустил, наверное, свою лучшую запись.
Альбом негромких рапсодий сокрушительной силы.
Друг в прошлом году посоветовал почитать старые записные книжки Сонни Роллинза,
переизданные отдельной книгой. Я открыл — а там сто с лишним страниц про музыку, про теорию и практику, про то, как надо играть, и про дициплину. Топы главных песен в жизни. Больше ничего.
Разумеется, этот дикий драйв переливался в его творчество. Любой саксофонист, играющий в идиоматике джаза или в мирах между джазом и за его пределами, вырос из Сонни Роллинза. Это влияние, от которого нельзя уклониться.
Роллинз показал нам современный джазовый тематизм, риффы внутри соло, придумал новую причудливую, неправильную мелодичность джазового высказывания. Открыл другую сторону лиричности, наделив её жёсткостью, жестокостью, извращённой красотой современного мира. Наделив её неописуемой опасностью внутри забытия. От баллад Роллинза есть ощущение, что у него если и держатся за руки, то в ожидании ядерного взрыва.
Он показал нам богатство интонации, эмоции, тона, расширив понимание о нём — о вещах звуковых, не мелодических, важных конкретно для эпохи продвинутой звукозаписи. Тупо придумал играть на энергии — не как Паркер, у которого всё было правильно, всё же немного как в консерватории, а с ощутимым разрывом в мелодиях, мыслях. Порой тихо, порой громко. Играть как собирать коллаж.
Придумали-то так делать даже не Брётцманн, не Эйлер с Колтрейном, а именно Роллинз, показавший новое измерение продолжительности соло. Только у него помимо этой силы была чистейшая интонация, умение заставлять инструмент звучать правильно — и одновременно так, как он звучать не должен. Были мелодии, темы, риффы, осколки карибских карнавальных напевов из детства, цитаты из арэнби-хитов сороковых, снова возвращающиеся в музыку — как бумеранг. Десятилетия многие играют на энергии, но Роллинз звучал и звучит в сто раз богаче и круче. Наверное потому, что у него жизнь уходила не на саморазрушение, а на десятичасовые занятия. По-другому в ней, в жизни, просто не бывает.
Есть
прекрасный документальный фильм Роберта Магги о Сонни Роллинзе середины 1980-х. Там есть момент, когда он даёт концерт в парке странных скульптур
Opus 40 в штате Нью-Йорк. Концерт лютый, мощный, он издан отдельным альбомом, где Роллинз сорок с лишним минут даёт такой энергии, что её хватило бы на месяц обеспечить электричеством отдельный небольшой город. Играет на платформе одной из скульптур — и прямо во время соло прыгает с возвышения, падает и лежит в лютой боли. Как выяснилось позже, ломает себе пятку.
Прекратил ли он при этом играть? Конечно, нет. Лежал, дул в саксофон, выдавал музыку в воздух. Карнавал не останавливается.
Неудивительно, что он прожил 95 лет.
И немного музыки.
