ВЕРХОВНЫЙ ПОЭТ

Батай и Гегель. Господин и суверен

Часть 1

Рассмотрим понятие «верховенство» (souveraineté) — ключевое в философии Батая — в интерпретации Дерриды (представленной в его основополагающей работе «Письмо и различие», в эссе «От частной экономики к экономике общей») и постараемся, опираясь на сделанные им выводы, определить, что же делает поэта поистине великим — слава в веках или бессмысленная растрата сил, «памятник» или сожжение самого себя и своих рукописей.

Начнем рассмотрение с того, как Батай, по мнению Дерриды, понимал гегелевскую диалектику господина и раба.

Сразу же стоит упомянуть верное замечание Дерриды: Жорж Батай знал Гегеля в основном из лекций по «Феноменологии духа» А. Кожева. Гегеля он хотя и читал, но понимал его совершенно по-своему, так что даже подавал поводы уличить себя в «невнятном использовании гегелевской терминологии». Многие свои термины Батай действительно заимствовал у Гегеля, но придавал им иной, подчас в корне отличный от гегелевского, смысл. Это во многом касается и различия между гегелевским господством (Herrschaft) и батаевским верховенством (souveraineté).

По Гегелю, сущность господства состоит в готовности поставить на кон свою собственную жизнь, в умении взглянуть смерти в лицо и не дрогнуть, в поразительной способности растрачивать себя. Раб же, напротив, стремится к сохранению себя и если и предается растрате, то очень неохотно. Господин смел и храбр перед лицом смерти и принимает ее без страха; раб же цепляется за жизнь до последнего, как самый жалкий трус.

Таким образом, путь к свободе, к высоте духа, к аристократизму лежит в умении, так сказать, быть-к-смерти, даже в желании смерти. И пусть господин умрет, пусть он растратит себя до конца, — все-таки его ставка всегда будет выигрышна, кое-что он все-таки урвет у судьбы, а именно — славу, признание, восхваление. Это придает его дерзновению смысл. Иначе в гегелевской системе и в истории самосознания духа и быть не может, иначе это была бы какая-то несуразная бессмыслица и вовсе не философия. 

Но что же это такое? Получается, смерть снимается всеобщим признанием, продолжением жизни в веках? В таком случае какое же это дерзновение, если наперед знаешь, что «весь ты не умрешь»? Получается, это вовсе и не желание смерти, а всего-навсего разумная «инвестиция», которая, отнимая жизнь сейчас, гарантирует бессмертие в будущем? Ей-богу, не шулерство ли это, не обман?

И если господин так цепляется за свою жизнь, что, зная, что его не ожидает слава, никак не смог бы умереть, то не хуже ли он последнего раба? Тот по крайней мере не скрывает, что боится смерти.

Эту уловку жизни подмечает Жорж Батай — и смеется ей в лицо. Он недоумевает, как это подлинный аристократ может так подло трусить перед лицом смерти, так бояться, что в его смерти и растрате себя не будет совершенно никакого смысла?

Он воспринимает понятие «господства» у Гегеля, но вкладывает в него совершенно иной смысл. «Верховенство» Батая, в отличие от «господства» Гегеля, — это бесконечная растрата себя без оглядки на жизнь, на ту прибыль, которую она могла бы извлечь из смерти.

«Верховенство» — это предельный опыт, достигаемый путем экстаза и потери смыслополагающего «я» перед лицом смерти.

Иначе говоря, подлинно свободный и «верховный» человек пойдет на риск потери смысла и отдаст себя небытию даже тогда, когда точно знает: жизни после смерти нет, никто никогда о его дерзновении не узнает, а если и узнает, то знание это однажды изгладится из людской памяти, так что и смысла в этом никакого нет.

Напротив, перед лицом смерти он — смеется высшим смехом, хохочет что есть мочи. Он признает, что никакого смысла в умирании нет, что смысл — это функция в бессмысленной игре.

Продолжение следует...

Syllabus Errorum