Мы спорим с другом о Софье Толстой: жене Льва Толстого, женщине, которая от руки переписывала черновики «Войны и мира», некоторые куски по многу раз, в перерывах между воспитанием тринадцати детей.
Аргументы у друга солидные: замужем за главным гением века, рулила Ясной Поляной, менеджерила издание книг. Чего ещё желать женщине?
Мой святой рейдж приходит точно по расписанию.
За век до моего друга Булгаков провёл Маргариту по тому же чек-листу:
Маргарита Николаевна не нуждалась в деньгах. Маргарита Николаевна могла купить всё, что ей понравится. Среди знакомых её мужа попадались интересные люди. Маргарита Николаевна никогда не прикасалась к примусу. Маргарита Николаевна не знала ужасов житья в совместной квартире. Словом… она была счастлива? Ни одной минуты!
Что нужно было этой женщине – этой женщине, в глазах которой всегда горел какой-то непонятный огонёчек?
В психологии есть несколько способов объяснить, почему чеклист не срабатывает. Одна из моделей принадлежит профессору Соне Любомирски, которая всю свою блестящую карьеру изучает, из чего складывается счастье.
Соня определяет счастье как две вещи сразу: радость, которую чувствуешь, и жизнь, которую можешь назвать осмысленной. У Маргариты из этого отрывка ни того, ни другого.
Любомирски предложила модель «пирог счастья»: половину различий между людьми по уровню счастья, можно отнести к генетике, около десятой части – к обстоятельствам: доходу, статусу. А оставшееся, до сорока процентов, отведено намеренной активности: тому, что мы выбираем и делаем.
Цифры с тех пор оспорили не раз. Но вопрос модель поставила стоящий: если обстоятельства так мало решают, какая именно активность делает жизнь живой?
На первый взгляд этот вопрос делает кейс Софьи только хуже. Намеренная активность? Да у неё другой почти не было. Она редактировала рукописи, вела бухгалтерию, управляла имением и растила детей. По одному объёму она должна была быть счастливейшей женщиной России. Но проблема в том, что активность – не то же самое, что авторство.
Теория самодетерминации предлагает смотреть на этот нюанс так: вопрос не просто «ты это выбрала?», а «в каком смысле это твоё?». Одно и то же действие может работать на интересе, любви, вине, страхе или долге. Снаружи это одно и то же действие. Изнутри – совсем другая жизнь.
Софья оставила нам свидетельство изнутри. В марте 1898-го она записала в дневнике:
Фактически я, конечно, свободна: у меня деньги, лошади, платья — все есть; уложилась, села и поехала. Я свободна читать корректуры, покупать яблоки Л. Н., шить платья Саше и блузы мужу, фотографировать его же во всех видах, заказывать обед, вести дела своей семьи — свободна есть, спать, молчать и покоряться. Но я не свободна думать по-своему, любить то и тех, кого и что избрала сама, идти и ехать, где мне интересно и умственно хорошо...
Так огонёк и гаснет.
Софья и Маргарита делали одну и ту же работу – каждая посвятила себя мужчине и его рукописям, которые не горят. Но Булгаков даёт преданности Маргариты силу желания: она выбирает мастера снова и снова до самого ада – мастер и был тем, чего хотел её огонь. Преданность Софьи классифицировать труднее: любовь, гордость, обида и долг сидят у неё за одним столом, а её собственное «хочу» выживает разве что на полях. Работа одна, топливо разное.
Разница не между «служить мужчине» и «отказаться служить», а между преданностью, в которой «я» растёт, и преданностью, в которой «я» начинает исчезать. По этой мерке Маргарита даже в аду ближе к счастью, чем Софья в Ясной Поляне.
Если бы близости к гению хватало, мы все могли бы быть счастливы в библиотеке.
Мой друг прав насчёт описи: у Софьи были деньги, имение, статус, важная работа и гений в соседней комнате. Но опись говорит о том, что в жизни есть, а не о том, кто её автор. У Софьи не было власти над своим временем, вниманием, кругом общения. А именно об этом просят её дневники: не о желании, его было в избытке, а о свободе дать ему форму своей жизни.
Никто, даже гений, не мог распорядиться этой свободой за неё.
English version