«Горький» хотел стартовать красиво, сразу дать читательский портрет группы, которая всегда недопредставлена и всегда придумана.
Вдохновленный вербатимом театра.doc, я пришлепывал на тот или иной завод, и шел беседовать. Я лелеял надежду, что так всех очарую, что смогу шататься днями по цехам и говорить с кем попало и как захочу, тем самым гарантируя красивую и честную случайность. Но в случае каждого завода я, конечно, проходил фильтр пресс-службы. На Уралхиммашзаводе мы шли по залитой солнцем пустынности между цехами и пресс-женщина, указав на синее здание, сказала: «Тут собирается наш аниме-клуб».
Меня это воодушевило. Сам я о работе на заводе имел исключительно книжное представление, и не мог представить себе токаря, который собирается смотреть «Хельсинга» вместо хоккея. А они были. Как и мужики, которым все еще почему-то был дорог Стендаль или же, например, Набоков. В июле 2016-го я стоял у проходной УЗТМ, и добрый мятый мужчина в клетчатой рубашке - расточник по имени Яков - рассказывал мне о читательской карьере, о том как он буквально «вчитал» себя в городскую жизнь:
«…так как я жил в деревне, весь мой кругозор проявился из книг. Как я ревел, когда меня из дома не отпускали вечером за книжкой. Говорят: «Ты что, там собаки, темно», а я реву в голос. Книгу надо. […] Первой большой книгой была «Джейн Эйр»… Чужая книжка была. Помню, сразу за обложкой шел чистый такой лист, а потом шло содержание. И я, как дочитал книгу, на этом листе карандашом нарисовал портрет Джейн Эйр, какой она мне виделась. Не помню уж владельца и что было дальше... У нас был круговорот книг в деревне… Литературная ценность книги определялась по степени изношенности. Чем изношенней — тем лучше. Можно было даже не обсуждать: видишь, что изнохратена, — берешь сразу. «Джейн Эйр» вот была среднезатасканной».