Улица, ты улица, улица веселая, эх ты время-времечко, времечко тяжелое...В честь очередного дня рождения великого города Санкт-Петербург резидент «Кенотафа» (и уроженец Северной Пальмиры) Егор Сенников размышляет об одном эскизе Бориса Кустодиева.Этой картины не существует.
Была, точно была, но не дошла до нас — ну извините. Бывает.
Но представить ее легко — вот, остался же эскиз. Читаем: «Петроград в 1919 году». Борис Кустодиев. Бумага, тушь, графит.
Приятель Кустодиева, художник Всеволод Воинов видел и саму картину:
«
Это — современный Питер. В центре развалины дома, торчит труба, на груде кирпичей и мусора копошатся люди. Часть из них валит веревками стену, один ломом долбит трубу;у ворот, которые сносят, две бабы ругаются из-за доски. Перед ломаемым домом забор из старых вывесок, вдали виднеется Исаакий; немногие дымки вздымаются к туманному, мглистому небу. Мимо проходят четверо калек на костылях, у них всего три ноги на четверых; мужчина и женщина везут гроб. Улица в ухабах, а на первом плане очередь, уходящая за оба края картины; как говорит Борис Михайлович,„платоновская идея очереди“: все равно зачем и куда…»
Кустодиев в народной памяти навсегда связан с крупными телесами русских купчих, с аляповато-цветастыми ярмарками, Масленицами, богатырской фигурой Шаляпина, едва ли не иконописным изображением Николая II. Если уж называть вещи своими именами, он многими и воспринимается как певец Руси, дореволюционной и полной степенности, медлительности и достатка. Даже шагающая по России фигура гигантского большевика отходит на второй план; что уж говорить о празднованиях на площади Урицкого в честь Второго конгресса Коминтерна.
Впрочем, это если не присматриваться. Не увидеть добрую иронию, которой пропитаны картины Кустодиева — невозможно. Он любит своих героев, но и немного над ними смеется. Это не ненависть человека, мечтающего перерезать замоскворецких купчих; это легкое подтрунивание человека, которому все эти люди дороги.
Большинство этих картин написаны были в годы Первой мировой и Гражданской, в Петербурге голодном, холодном и вымирающем. В пустеющем городе, который становился прозрачным, бледной копией самого себя. «Купчиха за чаем»? 1918 год. «Масленица»? 1916. «Портрет Шаляпина»? 1922. «Ярмарка в Кинешме»? 1917. «Красавица»? 1915.
Смертельно больной, почти парализованный художник именно в годы, когда духовная и политическая жизнь вознамерилась полностью заменить собой материальную, вошел в свою самую зрелую пору. Это не только ностальгия по тому, что уже умерло, но еще и попытка вырваться за пределы болезни, смерти и упадка.
Кустодиев не закрывал глаза на упадок. Как раз эскиз к «Петрограду 1919 год» и показывает, что от страшного он не отворачивался. А как блестящий график, умел передать уличную сцену упадка так, что в этом контрасте между белой бумагой и тушью вдруг становится возможным расслышать, как шумит вязанка дров, которую тащат домой, как матерятся в очереди за хлебом, как мяукает кошка, как чавкает размокший серый петроградский снег.
Не «блистательный» Петербург, не столица и не город трех революций. А город бедный, испуганный, упавший — но не умерший. Город пролетариев и вчерашних крестьян, дряхлеющих особняков, спящих на набережной Невы, агитации, агитации, агитации, хлебных карточек и бесконечной улицы, на которой тянутся очереди и бродят сомнительные личности.
Кустодиев научился смотреть на разрушение не только с ужасом, но и с профессиональным вниманием, очень давно.
С детства он любил смотреть на пожары. Стоило раздаться пожарной тревоге, как он, вместе с другими детьми, бежал на крышу, откуда было видно и каланчу, и зарево огня. А затем несся по улице, вслед за пожарниками, чтобы увидеть, как горит дом — а то и целый район.
В этой упоенности стихией огня и мрачным взглядом на петербургскую улицу 1919 года ужасно много общего. Главное здесь — не восторг перед бедствием, а умение смотреть на страшную стихию глазами художника, а не паникёра.
#сенников #коврик_у_кенотафа
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty 
