ЕГОР СЕННИКОВ

Допустим

Полет пули

Между «Дуэлью» и «Роковым выстрелом». Между Чеховым и Шукшиным. Между поисками пропавшей Луны и фантазии о неслучившемся. Егор Сенников в цикле «Улица Ильи Эренбурга» изучает литературное обрамление жизни Эренбурга.

Он родился в ту эпоху, когда на русском языке не написали великих романов. В 1881 году вышли «Братья Карамазовы» Достоевского и «Господа Головлёвы» Салтыкова-Щедрина. А следующий большой русский роман выйдет в 1899 году — «Воскресение» Льва Толстого.

Эренбург родился в начале января 1891 года — как раз в середине этой эпохи «малороманья».

В начале «Людей. Годов. Жизни» Эренбург рассуждает о том, что в недели окружавшие его, Эренбурга, рождение, Чехов, литературный король этой эпохи, работал над повестью «Дуэль».

Тоска. Юг России, расхлябанный аристократ Лаевский, слабый человек, живет с нелюбимой женщиной, от которой хочет куда-то сбежать, а та изменяет ему напропалую. Уехать Лаевскому хочется, но денег нет — и у друзей их нет тоже. За столом с приятелями ведется разговор о происхождении человека: одни считают, что он произошел от Бога — и только упрямый немец фон Корен убежден, что от обезьяны. Он проповедует священнику дарвинизм, рассуждая, что от слабых следует избавляться, оставляя только сильных.

Фон Корен с немецкой прямотой замечает, что раз уничтожить Лаевского нельзя, то надо бы его куда-то запереть или отправить на общественные работы. Фон Корен, конечно, прообраз всех прожектеров XX века, которые будут вскоре железной рукой загонять человечество к счастью.

Лаевскому же немец фон Корен кажется страшным чудовищем, фантазером и идеалистом, который во славу своих идеалов свернет не только свою шею, но и угробит тех, кого сочтет недостойными.

В конце — заглавная дуэль. Нелепая, лишенная поэтической возвышенности дуэлей золотого века русской литературы. Оба не попадают:

«„Я его сейчас убью, — думал фон Корен, прицеливаясь в лоб и уже ощущая пальцем собачку. — Да, конечно, убью…“

— Он убьет его! — послышался вдруг отчаянный крик где-то очень близко.

Тотчас же раздался выстрел. Увидев, что Лаевский стоит на месте, а не упал, все посмотрели в ту сторону, откуда послышался крик, и увидели дьякона».

Лаевский в итоге меняется к лучшему и готов начать новую жизнь.

В такой оптимизм не очень верится. Эренбург сравнивает себя и свой характер и с Лаевским, и с фон Кореном — многое менялось. Но:

«Если человек за одну жизнь много раз меняет свою кожу, почти как костюмы, то сердца он все же не меняет — сердце одно».

Эренбург умер в последний день лета 1967 года. В эти дни в Москве начался процесс по делу Владимира Буковского, Вадима Делоне и Евгения Кушева — их судят за демонстрацию на Пушкинской площади. Через месяц в Москву переедет молодой харьковский поэт Эдуард Лимонов. В Нью-Йорке выходит авторский русский перевод «Лолиты» Набокова. Разворачивается постепенно борьба с Солженицыным, а сам Александр Исаевич все работает над «Архипелагом». Дописывают «Гадких лебедей» братья Стругацкие.

В 1967 году Василий Шукшин очень много работает, но самый главный труд для него — замышленный сценарий фильма про Степана Разина. Он рассчитывает на то, что удастся добиться и постановки фильма. «Рублева» же сняли и готовят к прокату! В августе проходит обсуждение на студии — вполне благосклонное. Но осенью ветер меняются — пошли негативные отзывы один за другим и стало понятно, что фильма не выйдет.

И пока эта каша заваривается, Василий Шукшин с головой уходит в другой сценарий — из него выйдет фильм «Странные люди», полный шукшинскими «чудиками». Он перерабатывает собственные рассказы для постановки. В центральной части — «Роковом выстреле», — главный герой рассказывает приехавшим на охоту незнакомцам свою любимую историю. Как он якобы стрелял в Гитлера, да не застрелил злодея:

«Я стрелил… — Бронька роняет голову на грудь, долго молча плачет, оскалился, скрипит здоровыми зубами, мотает безутешно головой. Поднимает голову — лицо в слезах. И опять тихо, очень тихо, с ужасом говорит: — Я промахнулся».

#улица_эренбурга

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

"Lenin" by Jozo Kljaković (1924)

В пятницу вечером собираемся в Polje (Sarajevska 48) и смотрим последний фильм Кубрика. А потом немного о нем поговорим.

Вход бесплатный, донаты приветствуются. Регистрируйтесь здесь: polje.timepad.ru/event/3544240

Друзья, остаются считанные дни до окончания распродажи десятого номера moloko plus «Государство»! Он является одним из самых объемных в коллекции и посвящен двум фундаментальным вопросам: откуда взялось и зачем нужно государство.

Как так вышло, что мы свыкаемся с постоянным насилием со стороны государства и восстаем против одной власти лишь для того, чтобы заменить ее на другую? Под обложкой альманаха вы найдете истории об Афганистане и Израиле, становлении КНР и распаде СССР, Борисе Ельцине и Адаме Кертисе, медведях и либертарианской утопии.

Народ на улицах настроен довольно спокойно, большинство мрачно молчит, некоторые ироничны (даже шутят: один сказал — ну вот, а то у всех танки, а у нас нет. Вот теперь и у нас танки). Многие довольны «новым порядком».

Это, например, цитата из текста «Распад СССР глазами очевидцев» — так о событиях августа 1991 года пишет в своем дневнике искусствовед Евгения Петрова.

Купить номер за 445 рублей можно сразу — это НЕ предзаказ. А в комплект к нему вы получите случайную брошюру от directio libera.

☝️ Налетайте!

Счастье не для всех

Поэты и революционеры, герои и предатели — всех объединяет одно: судьба бросает кости равнодушно. Одним достаются годы, другим пуля или яд, концлагерь или пытка, предательство или боль. Вокруг Ильи Эренбурга постоянно разыгрывалась лотерея судеб и если следить за ней, то можно увидеть немало его двойников. Жизни и смерти, в которых отражается целый век. Егор Сенников смотрит на разбросанные по текстам Эренбурга осколки воспоминаний о тех, кому не повезло и пытается примерить их судьбу на самого Эренбурга.

Интересно, сохранял ли Эренбург адреса, по которым можно было найти мертвецов голоса? Кажется, что да — они должны были служить ему постоянным напоминанием о том, что могло случиться и с ним самим много раз. Но самого его пронесло — и сам он это объяснял чистой удачей, стечением обстоятельств, а не результатом какой-то продуманной стратегии.

Да и правда, какая может быть стратегия, когда выходишь на хлипкой лодке в бушующее море? Только молитва и надежда на то, что следующей волной тебя не захлестнет. Эренбург пережил столько разных эпох и состояний, что хватило бы на десяток человек — но многие его знакомые и сверстники сошли с дистанции гораздо раньше. Кто они были? И что их погубило?

Об этом в новом тексте Егора Сенникова из цикла «Улица Ильи Эренбурга».

#улица_эренбурга

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Все так.

Стартуем через пару минут!

https://www.youtube.com/watch?v=8sldJxX06TU&ab_channel=EgorSennikov

Сегодня мне исполняется 32 года

Такие пошли уже цифры, которые раньше когда-то казались ну уж точно маркером взрослости и умудренности, а сейчас понимаешь, что все это несколько преувеличенно.

Праздновать буду вечером, а чуть больше, чем через час, в 14:00 по Мск — встречаемся на стриме на моем канале. Поговорим о книгах с двумя (все же не тремя) гостями, поотвечаем на ваши вопросы в комментариях, да и в целом приятно проведем время.

Заходите! И подписывайтесь на канал — это будет очень приятный для меня подарок.

Завтра у меня день рождения — и в честь этого проведу специальный небольший стрим с тремя важными гостями (о них расскажу завтра)

Захотелось в день рождения немного поговорить о прочитанных книгах — и разделить этот разговор с друзьями и наставниками. Об их именах я вам сообщу завтра, а пока — готовимся к небольшому разговору, увлекательному обмену мнениями и рассказам о прочитанном. Встречаемся завтра в 14:00 по Мск.

До встречи завтра — и подписывайтесь на канал!

Шостакович в оксфордской докторской мантии - в своей квартире на Кутузовском, 1958

26 сентября 1971 года, встреча японского императора Хирохито и президента США Ричарда Никсона на Аляске

Tenebrosum venit

Иногда и самый мрачный час — лишь прелюдия к надвигающейся тьме. Егор Сенников продолжает цикл «Улица Ильи Эренбурга» и вслушивается в стихи поэта 1915 года — что можно почуять?

В кафе пустынном плакал газ.
На воле плакал сумеречный час.

В парижском кафе «Ротонда» все синее от дыма, глаза слезятся и большая часть завсегдатаев уже выбыла из беседы, сдавшись на милость Морфею и алкогольной интоксикации. И лишь за одним столиком все еще идет беседа: темы, впрочем, так скачут от одной к другой, что нельзя точно сказать, о чем вообще идет беседа.

Худощавый молодой человек выходит из кафе и идет домой. Долго стоит над рекой и всматривается в небо, где обозначились признаки рассвета. Ответа на свои вопросы он не находит и уставший бредет к себе домой.

То, что тлело где-то по окраинам и прорывалось в повседневность громкими заголовками в утренних выпусках европейских газет, но тут же и забывалось, с августа 1914 года соткалось в грандиозный пожар. Весело заплясали огоньки. Зажурчала кровушка. Завыли вдовы. И среди этого пожара быстро стало ясно некоторым, что и это лишь прелюдия к чему-то более страшному, что лишь только грядет.

Илья Эренбург из таких. Он все пытается понять, как же так произошло, что весь мир ухнул в какую-то прореху и теперь падает во тьму — а главное, что же там, за этой тьмой скрывается. Эренбург и спустя годы будет описывать себя тогдашнего, как человека ничего не понимающего. В письмах он иногда недоумевает. Вот в сентябре 1915 года он получил известия о России и жалуется Волошину: как же так одновременно — и новости о том, как беженцы из прифронтовых российских территорий месяцами не могут найти дома, и тут же рассказы — о новых балах, о ставках на бегах, объявления о новых поэзах Северянина, которые продаются по 10 рублей за штуку. «Смирение Руси не кажется ли минутами каким-то сладким половым извращением, чем-то вроде мазохизма?»

Наши внуки будут удивляться,
Перелистывая страницы учебника:
«Четырнадцатый... семнадцатый... девятнадцатый.
Как они жили?.. бедные!.. бедные!..»

Ничего хорошего от будущего он не ждет. Когда ему удается успешно призвать себе на помощь музу, он пишет стихи — и все вместе они собираются в сборник «Стихов о канунах». О грядущем. И если прочитать эту книжечку, то становится ясно, что поза непонимающего — это одна из масок; все он понимал, даже слишком четко.

О будущем тогда думают многие, по-разному представляя себе эту эпоху «после-войны». Бывший кадет и масон Котляревский размышляет о том, сколь необходим для России будущего контроль над Константинополем и проливами — к этому ведет вся история страны. Чуковский задумывается о том как в 1980 году будут показывать пальцем на какого-то старичка и говорить: «О, он еще помнит мировую войну» — а сегодня он еще шестилетка. Розанов обрушивается на предателей-социалистов, которые наплевали на тех, кто борется за Русь и Царя, проливая кровь. Бердяев ждет рождения подлинного русского духа в огне войны. Волошин плачет о всех убиваемых солдатах.

Эренбург чувствует, что грядет страшное. Он едет с зуавами в вагоне летом 1914 года, те размышляют о легкой прогулке до Берлина и пьют вино, а он уже слышит как воют их вдовы. Всюду видит просачивающуюся кровь: даже над кроваткой ребенка есть картинка о войне — и с нее на малыша капает кровь. Эренбург молится, но он же и скучает в этом аду. Но он слышит песни горбуна на площади — и слова его страшны.

Эренбург ему вторит: и видит скорое второе явление Пугачева — сперва в Россию, а потом на Болотную площадь в Москве:

На Болоте стоит Москва, терпит,
Приобщиться хочет лютой смерти.
<...>
Прорастут, прорастут твои рваные рученьки,
И покроется земля злаками горючими,
И начнет народ трясти и слабить,
И потонут детушки в темной хляби,
И пойдут парни семечки грызть, тешиться,
И станет тесно, как в лесу, от повешенных,
И кого за шею, а кого за ноги.

#улица_эренбурга

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Сегодня — 80 лет исполняется бомбардировкам Хиросимы и Нагасаки. И тем, кто хочет узнать об этом побольше, рекомендую послушать подкаст "Черный лебедь" от студии Терменвокс, в котором выступал редактором и ресерчером — он вышел пару лет назад.

«На следующий день после взрыва над крупными японскими городами летают американские самолеты. Они сбрасывают листовки с требованием капитуляции:

„Мы располагаем самым смертельным оружием, которое когда-либо создавало человечество. Мы только начали применять его к вам. Если сомневаетесь, поинтересуйтесь, что произошло в Хиросиме после взрыва всего одной бомбы. Обратитесь к императору с требованием закончить войну или мы используем его еще раз. Эвакуируйтесь!“.

В японском правительстве замешательство, впервые звучат открытые голоса о капитуляции. Секретарь кабинета министров Хисацунэ Сакомидзу получил от военных информацию о силе ядерного оружия и предлагает сдаться на условиях потсдамской декларации.
Вариант не самый плохой: японское руководство давно в тупике и не знает, как выпутаться из войны. А бомба снимет всю ответственность с военных за провал — и в каком-то смысле поможет им сохранить лицо. Секретарь кабинета министров Сокамидзу требует сделать всю доступную информацию о ядерном оружии публичной.

Министр иностранных дел Сигэнори Того присоединяется к этому мнению: бомба могло бы стать идеальным объяснением для народа.
Военные — не виноваты. Правительство — не виновато. Виновата бомба.

Министр обороны Корэтика Анами не согласен с этим. Он считает, что к взрыву в Хиросиме следует относиться точно так же, как и к другим бомбардировкам. Анами не уверен, что угроза реальна и что это не уловки американской пропаганды.

Высший военный совет, а именно этот орган сейчас принимает главные решения в стране, как будто вообще не рассматривает атомную бомбу как аргумент для капитуляции. Силовики пребывают в каком-то парадоксальном заблуждении, что если они продолжат сражаться, американцам все-таки придется высадиться на архипелаг, в наземном сражении они истощатся и пойдут на территориальные уступки».