На обложке последнего вышедшего в СССР «Огонька» был изображен хлеб. А вынос над этим хлебом — «Валюта первой категории» — делал все, чтобы даже самый оторванный от реалий читатель понимал, что дела в стране идут плоховато.

Обложки «Огонька» позднесоветских времен — отдельный жанр, этакое продуцирование депрессии, ее алхимическая возгонка, а затем сортировка по отдельным флаконам. Да и сам формат обложки постепенно мутировал: все меньше он походил на классические фотографии, которые советский еженедельник выбирал в качестве образа времени. От портретов и коллективных фотографий — вроде той, на которой в заснеженном дворе переделкинской дачи стоят вместе Евтушенко, Вознесенский, Окуджава и Рождественский (подпись: «30 лет спустя…»), — «Огонёк» двигался все дальше и дальше по странной реке, уносившей издание и страну, в которой оно выходило, к некой неведомой, но терминальной точке.

И точкой этой оказался хлеб.

Чем больше проходило этих трансформаций — журнала и Советского Союза, — тем меньше по обложкам можно понять, какой стране он принадлежит, какому миру. «Москва, Бумажный проезд, 14» — значилось в выходных данных, как и в 1984, 1972 или 1964 годах, но, листая перестроечные номера от 1985 к 1991 году, все меньше понимаешь: а где эта Москва находится? В каком государстве? А «Огонёк» — это советский или российский журнал? А где проходит граница между одним и другим? В 1990 году на обложках последовательно появляются навеки приземлившиеся советские военные истребители, «Троица» Рублева, фотография митинга на Манежной площади в Москве, купола Рождественского собора в Суздале, перед которыми развевается советский флаг, протестующий с плакатом, на котором написано «Молчать больше нельзя!»

Все это совершенно не проясняет направление перемен — лишь указывает на то, что они происходят. Каждая обложка печальнее другой — и показывает очередную грань того постепенного расползания, которое происходило помимо желаний любых партконференций, съездов и политических сил. Ниточки, удерживавшие единство, одна за другой обрывались — и хотя ни одна из них не была критичной для всей конструкции в целом, все вместе они представляли ту загадочную субстанцию, которая соединяла страну воедино.

1991 год в обложках «Огонька» искрится признаками коренного разрыва. Пасхальные яйца соседствуют с гранатами-лимонками, в пламени сгорают деньги, люди и дома, омоновцы врубаются в толпу со своими щитами, карточный домик вот осыпется, мужчина прижимает к себе девушку, стоя перед танком в Москве, седая женщина плачет, закрывая лицо руками, разорванные портреты Ленина, Маркса и Энгельса.

Хлеб возникает здесь по какому-то нелепому, случайному вроде бы поводу. Это иллюстрация статьи о том, что в Москве на фоне очередей, тотального дефицита и полного упадка системы торговли какие-то представители нарождающегося хлебопекарного бизнеса продвигают идею возвращения к «филипповским» дореволюционным стандартам — предлагая создать сеть из 300 булочных. Идея буксует, да и вообще кажется мертворожденной; представитель руководства Москвы как-то вяло объясняет, почему ничего не получается.

Да и понятно, что всем не до Филиппова и его дореволюционных булочных, здесь бы просто хлебом разжиться — уже будет неплохо. Идет снег, заметает следы, заносит дороги, которые, казалось, будут здесь всегда. Но это время закончилось.

Советский Союз, который на обложках «Огонька» то вспыхивал образами героических монтажников и строителей, то эпическими стройками, героями-солдатами, отважными генералами и суровой природой, заканчивается тем, с чего обычно все начинается. Фотографией хлеба и немой надеждой на то, что «Будет хлеб — будет жизнь».

#сенников #коврик_у_кенотафа

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty