— Вы на следующей выходите?

Я отвлекаюсь от книжной страницы; секунду-другую пытаюсь припомнить, где вообще нахожусь. Вагон метро, подъезжаем к «Обухово».

— Да, простите. Выхожу.

«Дождь льет без остановки, вонючая грязь становится все более зловеще-желтой… черные умирающие деревья истекают соком. Я больше не художник, интересующийся и любопытный, я — посланник…»

Я уже писал в «Кенотафе» о книге именно с этой обложкой: «Totes Meer» Пола Нэша украшала небольшое карманное издание великого романа Эриха Марии Ремарка. Первый раз дочитав его, я закрыл книгу — и заплакал.

А затем начал читать снова. Настолько мне не хотелось с этим миром расставаться.

Ремарка я прочитал очень вовремя. Мне было 13–14 лет, и мучительная, медленная, с мрачным юмором сага идеально легла на мое взросление. То, что позже станет привычным набором военных сюжетов, я встречал почти впервые: злобный офицер из учебки, солдатское братство, которое по мере войны все больше перемещается в царство Аида; крысы, вши, голод, жадность, героизм. И смерть, очищенная от пошлого пафоса и героизация пережитого.

С тех пор книгу я не перечитывал — и вряд ли стану. Она слишком цельно врезалась в память подростковым образом, превратилась в core memory. Такие вещи лучше без большой нужды не трогать.

Но вместе с текстом в память проник и визуальный образ — груда обломков немецких самолетов на обложке. Спасибо дизайнеру Александру Кудрявцеву, оформлявшему ту серию АСТ: благодаря ему было удобно знакомиться с мировой живописью — у Кафки там был плакат Этьена Делессера, у Воннегута Фрида Кало, на других обложках появлялись О’Киф, Милле, Кандинский, Сутин.

Что это Нэш, я узнал годы спустя. Тогда передо мной было просто зловещее, магнетическое полотно: неполный диск Луны над кладбищем машин, безмолвие, ни одного человека. Так для меня сложился мощный визуальный образ войны. Не только Первой мировой — Войны вообще.

Тем смешнее, что антивоенным высказыванием картина не замышлялась. Нэш еще до Первой мировой писал странные, тревожные английские пейзажи, словно подернутые пленкой потусторонности. На фронте этот язык оказался страшно уместен: вместо людей — изуродованные деревья, вместо тел — взрытый артиллерией грунт.

В 1940 году Нэша вновь сделали официальным военным художником, теперь при министерстве авиации. С чиновниками он не сработался: его образы казались им слишком абстрактными. На свалке разбитых самолетов под Оксфордом Нэш увидел море мертвого металла и написал «Totes Meer». Там лежали и британские машины, но на картине он оставил немецкие: замысел был вполне боевой, даже пропагандистский. Нэш хотел печатать изображение на листовках и сбрасывать их над Германией — вот, мол, смотрите, что стало с вашей авиацией.

Затея не состоялась. И, пожалуй, к счастью. Нэш хотел сделать агитку о поражении врага, а создал картину, в которой победителей вообще не видно. Немецкие кресты растворились в мертвом пейзаже, самолеты стали тушами, льдинами, мусором; конкретная война — образом войны как таковой.

Как же мало автор властен над дальнейшей жизнью собственного опыта. Нэш вложил в полотно одно сообщение, история услышала другое. А десятилетия спустя дизайнер поставил его на обложку романа о другой мировой войне, и тринадцатилетний мальчик в петербургском метро увидел уже третье — один из образов, на которых потом будет держаться его собственное представление о войне.

А в книге Пауль смотрит на военнопленных и понимает, что ему их жалко, но отчетливо знает: при иных обстоятельствах и он, и они снова стали бы стрелять друг в друга.

«Мне становится страшно; мне нельзя додумывать эту мысль до конца. Этот путь ведет в бездну. Для таких размышлений еще не пришло время. Но я не забуду, о чем я сегодня думал, я сохраню эту мысль, запру ее в своем мозгу, пока не кончится война».

#коврик_у_кенотафа #сенников