Перегной и пепел

Продолжая размышлять о фигуре, творчестве и наследии Ильи Эренбурга, резидент «Кенотафа» Егор Сенников отступает на шаг назад — и пытается обозреть со всех сторон то состояние души в котором зарождались первые произведения писателя.

Вы чувствуете растерянность?

Думаете о том, как странно пуст окружающий вас мир, в момент утративший ощущение целостности. Ощущаете бессилие перед неповоротливым механизмом истории? Непонимание того, что ждет за поворотом — и каким вообще будет маршрут?

Даже если нет, поверьте, что само это чувство разлито в воздухе на переломах истории. Родился в одну эпоху, рос в другой, а оказался в третьей, к которой не готовился — ее не предсказывали.

Но теперь те обещания на заре кажутся тихим шепотом камыша, щебетанием пташек, шумом шин на трассе. Их нет, их унесло ветром — как и тот мир, в котором они с таким пафосом и уверенностью произносились.

«Мало того, что наше поколение на собственном опыте по знало, как могут от случая погибать вещи, наиболее прекрасные, и наиболее древние, и наиболее внушительные, и наилучше организованные; оно видело, как в области разума, здравого смысла и чувств стали проявлять себя необычайные феномены, внезапные воплощения парадоксов, грубые нарушения очевидностей».

Это Поль Валери в «Кризисе духа» пишет о своем ощущении от Европы, только-только выползшей из краха Первой мировой. На лицах осела пыль от рухнувших идеалов, небо закоптили пожары, в легкие забился пепел. Но, что самое страшное, вдруг из мира куда-то пропало ощущение уверенности в себе, пронизывавшее жизнь довоенную. Европа почувствовала свою смертность. Свою соотносимость с погибшими цивилизациями прошлого. «Ныне мы видим, что бездна истории достаточно вместительна для всех».

Эренбург, которого как сухой лист, носило по России времен Гражданской, не мог с ним не согласиться.

Рожденный вчера, люблю я вчерашнюю мудрость.
Был на запад мой лик обращен.
Предавши мертвого Бога, я никогда не забуду
Его грозных и детских имен.
<…>
Ваш язык я напрасно учу.
Не могу о грядущем пророчествовать,
А причитать над былым не хочу.

Почва исчезла из под ног не только у Эренбурга. После войны это чувство было разлито в воздухе. Ромен Роллан писал, что раз все рухнуло, то нужно бороться хотя бы за то, чтобы не отдавать снова свободный дух и интеллект на службу государствам и армиям. Макс Вебер в 1917 году констатировал, что мир был расколдован и потому в нем больше нет готовых ответов, иерархий и правил. Зиммель перед своей смертью предрекает гибель модерной культуры. Шпенглер пророчит закат Европы. Великий писатель Роберт Музиль пишет о том, что Европа не просто виновна в своих бедах, не просто больна, а беспомощна — и если хочет когда-нибудь подняться, то ей нужно придумать систему, дисциплину для всего того множества идеалов, которые она породила за века.

Словом, разноголосица. Бессилие. Хаос. В котором все чувствуют себя одинаково плохо — не понимая, что случилось с миром, и как за 4 года было разрушено столь многое. Из него потом соткутся кошмары: политические силы будут искать ответ в строгой авторитарной дисциплине, в анархизме, в коммунизме, в торжестве капитала. Все это окажется шатким мостиком, перейти по которому в будущее не удастся.

Я не знаю грядущего мира,
На моих очах пелена.
Цветок, я на поле брани вырос,
Под железной стопой отзвенела моя весна.

Эренбург — поэт. Эта катастрофа и растерянность перед ее масштабом чувствуется в каждом его стихе послевоенной поры. Чувствуя свою неуместность, но, страшась и не желая расставаться с жизнью, он идет вперед, надеясь, что где-то замаячит огонек, уцепившись взглядом за который, можно будет выйти на широкую дорогу. И что-то для себя он нашел:

Москва! Москва! Безбытье необжитых будней
И жизни чернота у жалкого огня.
Воистину, велик и скуден
Зачин неведомого дня.
Идет, и шаг его чугунен,
По нежной россыпи снегов в овьюженном Кремле.

Но избавило ли его это от растерянности?

Нет, кажется, она не покидала его уже больше никогда.

#улица_эренбурга #сенников

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty