Как не сойти с ума, когда меняются времена

В новом тексте из цикла «Улица Ильи Эренбурга» Егор Сенников размышляет, как люди одной эпохи живут в другой — и что самое главное в этом опыте.

«Девятнадцатый век прожил больше положенного — он начался в 1789 году и кончился в 1914-м».

Сетовать на судьбу — пустое занятие. Ни условий рождения, ни эпоху мы не вольны переменить. А если ты родился на переломе времен, вскормлен молоком одной эпохи, а жить приходится в другой, то главное — не сломаться, не укрыться в коконе ностальгии по временам, что ушли без возврата.

Эренбург в «Людях. Годах. Жизни» постоянно рефлексирует о своем воспитании и взрослении; в размышлениях постоянно подходит к одной и той же черте — он человек, родившийся и воспитанный XIX веком, вынужденный жить во времена гораздо более циничные и жестокие. То, что новое столетие шутить не будет, Эренбург окончательно понял впервые увидав танки во время Первой мировой.

Задним числом он романтизировал XIX век как время нежное, едва ли не совершенно идеальное: эпоха «с клятвами Герцена и Огарева, с „кружением сердца“, с Полиной Виардо, с „Чайкой“, со стихами Надсона». Представление изрядно приукрашенное, и упускающее из виду, что все то, что загрохотало в августе 1914 года зрело как раз во времена безвизовых перемещений по миру, публикацией «Чайки» и постановкой «Весны священной».

Новое время оказалось гораздо более циничным, жестоким и эффективным. Особенно в вопросе массового уничтожения людей — в этом искусстве в XX веке достигли высот не меньших, чем в скоростном производстве гамбургеров, искусственного каучука и сапогов из кожзама. Эренбурга же тошнило от любой массовости; можно счесть это позой сноба-интеллектуала (и, в какой-то мере, так и есть). Он презирал конвейер; его откровенно раздражают массовые политические партии — в своем раннем опыте большевистской подпольной работы его как раз, очевидно, возбуждал романтизм ситуации, где герой-одиночка борется с полицейским режимом. А вот итальянские фашисты на него навевают тоску — вместо них ему хочется смотреть на полотна Тинторетто.

«По своему характеру, да и по воспитанию я человек XIX века, я был склонен скорее к спорам, чем к оружию».

Недоумение от новых правил; неприятие их — сквозит в его текстах, написанных в межвоенный период. «Эх, а ведь я помню времена без виз, и без оголтелого милитаризма, и без геноцида, и без катастрофы каждый день» — будто подмигивает тебе Эренбург между строк и тяжело вздыхает. Хочется пить чай, курить, смотреть в осенний сад и не думать вовсе о том, что мир теперь управляется загадочными людьми, собранными в странные структуры.

Мир был другим, тебя воспитывали для него — и не предупреждали, что он так скоро закончится. Как же так!

Но сам Эренбург, как бы он ни рисовался в своих воспоминаниях, с переломными временами установил деловые отношения — как те представители его поколения, который этот разрыв эпох и осуществляли. Если одногодок Эренбурга Осип Мандельштам будто бы всю жизнь пытался плыть против течения времени (и не выплыл), то Илья Григорьевич решил по течению времени плыть. Делать это с комфортом, по возможности захватить собой милых вещиц, напоминающих о прошлом; гнуться, но не ломаться. Ему не нравится новое время, он ждал от будущего другого — ну и что же, теперь не жить?

Наоборот. Надо жить, жадно глотать новую информацию, интересоваться новым искусством, наукой. Эренбурга ведет по жизни любопытство и желание увидеть больше, чем остальные; разобраться в жизни вокруг — не сложить руки, страдая, а проложить себе свой собственный путь в будущее.

«Я повелеваю тебе: будь тверд и мужествен, не страшись и не ужасайся; ибо с тобою Господь Бог твой везде, куда ни пойдешь».

Летом 1945 года Эренбург едет по разоренной войной России, смотрит на нее — и на людей, которые очень устали от войны. В Костроме идет в монастырь.

«В Ипатьевском монастыре я долго стоял перед старой печью; на одном изразце под двумя деревьями было написано: „Егда одно умрет, иное родится“».

#улица_эренбурга #сенников

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty