«Китайские тени» Андрея Соболя: шепот поломанных людей

«Песни травмы» — так можно было бы назвать этот сборник рассказов. Резидент Кенотафа Егор Сенников пишет о текстах Андрея Соболя — и пытается расслышать в тихом разговоре их героев ответ на вопрос — как пережить страшное. И можно ли.

Подсаживается к вам и начинает шептать на ухо:

— Это не я, это Колька, это Петька, все они, они, они, а я иду, вижу — шумят, бегу, бегу, падаю, но это не я, не я, не я…

Он пахнет потом, перегаром, плохим табаком и одиночеством. В глазах его — смесь безумия и одиночества, страха и беспощадности. Бог его знает, какой он стороной сейчас к тебе повернется — пьяно расцелует в обе щеки или пырнет ножом в печень и оставит умирать на пригородной платформе.

Таковы герои этого сборника рассказов Андрея Соболя, когда-то признававшегося читателями лучшим стилистом в советской литературе. Сейчас уже не спросишь, но интересно — действительно ли так восхищал аудитории «Гудка» именно стиль или дело было в том, что в героях Соболя они видели себя, чувствовали, что их сердца бьются так же, как у этих запутавшихся и отчаявшихся людей, растерявших прошлое.

Про самого Соболя ничего говорить не буду. Прежде всего — мало о нем знаю, самонадеянно изображать эксперта; если вам станет интересно, то отсылаю вас к написанной Владимиром Хазаном о литераторе огромной монографии (почти в тысячу страниц). А, кроме того, Соболь мне кажется фигурой типической для того времени, когда миллионы людей ухнули вместе со страной в гигантскую прореху в реальности — хотя и надо признать, что ссылка и каторга до революции наверняка подготовили его к грядущим потрясениям.

Эсер-эмигрант. Недоучившись на прапорщика, занял генеральскую должность. Поехал из Москвы в Киев с Эренбургом читать стихи — и потом в Крыму переживал Гражданскую. Потом вернулся в Москву — и вдруг опять оказался ко двору.

У такого рода людей обычно в конце биографии пляшут цифры «1» «9» «3» «7», но Соболь свою остановку выбрал сам — и обставил уход с шиком: в центре Москвы, на Тверском бульваре, рядом с памятником Тимирязеву.

«Так ложится неиспепелимая любовь на душу.
Так легла на меня ты — моя страна, Россия моя, страна железа и воска».

Герои рассказов Соболя говорят на каком-то изломанном языке — еще не Платонов, но уже и не Бунин. Сбиваются с одной мысли на другую, стонут, воют, скрежещут зубами, бредят. Все они как будто слегка пьяны. Вокруг шумит жизнь, которая неумолимо движется вперед:

«индус с японцем пьют чай бывшего Высоцкого, — за долами, за морями темные, смуглые, желтые шепчут: „Ленин“,- за Страстной площадью, в комнатушке, где пять коек и одно оконце, бухарская девушка читает по складам: „раскрепощение восточной женщины есть одно из…“, чтоб завтра поутру ответить товарищу Зусману».

А среди этой новой жизни ходят люди, по которым катком проехалось время. Бывший офицер, превратился в бандита и его пожирает внутри ненависть к себе. Самозванный атаман скачет по украинской степи и убивает евреев в местечках — вешает рядом с синагогой. Сереет лицо красного командира, увидевшего изнасилованную еврейскую девушку. По Москве идет в желтых ботинках вчерашний беглец из Советской России, приехавший со шпионской миссией под видом англичанина. Сердце его рвется от любви к Москве.

«И серые глаза не отрываются от окна, а за окном мокрый асфальт Тверской, подмигивание ночного фонаря и грустное предрассветное московское небо.
О, не спутать его с константинопольским небом, не заменить его южным небом Салоник.
Одно небо — и нет другого.
Одна Москва — и нет другой».

Люди, которые увидели больше, чем можно вынести. Столкнувшиеся с тем, чего не должно было происходить. Побитые, травмированные, поломанные — и все равно пытающиеся как-то жить. Они шепчут, успокаивают сами себя: «ну ничего-ничего, еще поживем», сбиваются на плач, потом снова шепчут… Герои «Китайских теней» — это те, кто уже все потеряли — и так надеются снова это найти.

Но, оглядываясь, видят лишь руины.

#сенников #невозвращённые_имена

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty