Сон во сне

Заключительные главы «Слов и вещей» – это, пожалуй, самое интересное, что Мишель Фуко вообще написал. Однако понимать их очень и очень тяжело. Формальные типологии перетекают в афоризмы, исторические факты – в отсылки к художественной литературе, ирония над предшественниками – в самоиронию. Как я уже говорил, все эти попытки французов в тотальную теорию иногда походят на графоманию. И все же ниже я предложу свою упрощенную реконструкцию.

В XIX веке царили позитивные науки о человеке: лингвистика, экономика и биология с их центральными понятиями языка, труда и жизни соответственно. Они создали эмпирического и трансцендентального двойников: человека как объекта научного познания и человека как условия научного познания. Фуко утверждает, что к моменту написания книги эти позитивные науки уже давно находятся в состоянии распада. Прозрачность их языка была утеряна из-за обращения взгляда человека на самого себя. (Эту метафору зеркала Фуко развивает дальше в короткой статье «Ницше, Фрейд, Маркс», вышедшей через год после обсуждаемой монографии.)

По Фуко, на смену позитивным наукам должны прийти антинауки: этнология, психоанализ и некоторая новая, прокачанная версия структурной лингвистики, скрещенной с литературной критикой – то, что я назвал бы просто семиотикой. Антинауки оперируют такими ключевыми фигурами, как закон, желание и смерть. В отличие от позитивных наук, они доказывают, что человек – временная конструкция, которой суждено исчезнуть. Фуко мыслит все эти антинауки как единую армию под начальством Ницше и Малларме, которая идет разбираться, почему в познании творится беспредел.

Являются ли все эти рассуждения своеобразной программой социологии знания Фуко, которую он затем будет реализовывать в «Надзирать и наказывать» и «Истории сексуальности»? Думаю, что да. Это она и есть. При том, что сам Фуко в «Словах и вещах» весьма снисходительно относится к социологии, считая ее лишь одним из вариантов экономики в классической эпистеме. Я продолжаю думать, что эту часть его идей мы должны воспринимать предельно серьезно, хотя и критически.

Оправдался ли пафос разрушения классических наук и создания новых, который так захватывал Фуко и многих его коллег в 1966 году? Скорее, нет. Да, сегодня у нас есть бесконечное количество дисциплин, субдисциплин и квазидисциплин с собственными центральными категориями. Мало кто верит в их единый организующий принцип, будь это человек или что-то другое. В каком-то смысле этот хаос – форма негативного освобождения. Хотя, конечно, Фуко стал одним из самых цитируемых авторов в социальных и гуманитарных науках. Это позитивная победа его и его поклонников.

И чуждый очертаниям доныне
Разнообразен там же, где безлик.
Влачусь по жизни будто по пустыне,
Свой собственный изменчивый двойник.