Я открыл ладонь и несколько секунд не мог произнести ни слова

Снимаем кино.

Как всегда, самый важный эпизод остаётся на конец смены. Солнце неумолимо клонится к закату, а возбуждение нервной системы оператора приближается к зениту.
В то же время один из артистов с каждой минутой катастрофически пьянеет, а режиссёр, то есть я, начинает терять надежду на успешное завершение съёмки.

Но, тем не менее, проводим репетицию, готовимся снимать, и тут выясняется, что нет одной крайне важной детали, на которой строится вся сцена: нет гранаты, которую один из героев должен забрать себе, оставаясь прикрывать отход своих однополчан, и, взорвав которую, он падет смертью храбрых.

— Реквизит! Реквизит! — кричу я в рацию.

Дело в том, что съёмочная база находится в полутора километрах от точки съёмки.

Рация молчит, и спустя некоторое время раздаётся долгожданное:

— Реквизит слушает!

— Граната где? Граната! Срочно сюда!

— Делается! — раздаётся в ответ.

Время идёт, но не идёт реквизит.

— Реквизит! Реквизит! Ответь!

В ответ — тишина.

И вот, когда на съёмку остаётся время лишь для одного дубля, прибегает запыхавшийся представитель художественного департамента и, как гонец из Марафона, на последнем дыхании протягивает руку и вкладывает в мою то, что он так старательно нёс.

Вот уже более десяти лет я задаю себе вопрос, как так случилось и в чём логика, но ответа так и не нашёл.

Я раскрываю ладонь и вижу, что на ней лежит коробок спичек.

Смотрю на реквизитора. Опускаю взгляд на свою ладонь.

— Это что?

— Спички.

Я поднимаю взгляд на реквизитора.

— А что я просил принести?

— Гранату, — отвечает мне человек.

— Тогда зачем мне спички? — интересуюсь я.

— Не знаю, — слышу я в ответ.

— Я гранаты не нашёл. Подумал, вдруг вам спички пригодятся.

В такие минуты я искренне радуюсь, что я не врач и не военный.