Впереди была целая жизнь

Запах поздней московской осени.

Эта странная смесь сырого холодного ветра, проносящегося по блестящим от света фонарей улицам, и чуть сладковатого бензинового выхлопа от машин, застывших в пробке.

О, этот запах я хорошо помню с самого детства.

И почему-то в глубинах памяти он навсегда связан у меня с образом пузатеньких городских автобусов, несущих гордый росчерк ЛиАЗ между двумя выпученными, словно в вечном изумлении, круглыми глазами-фар.

Да, я любил эти автобусы.

Это вовсе не значит, что мой меткий мальчишеский взгляд не ценил простор и воздушность чуда венгерской промышленности — «Икарусов». Они были красивы, величественны, почти иностранны.

Но в моём понимании «Икарусы» были созданы для утра.

Я любил садиться на первое сиденье с правого борта, то самое, что находилось почти напротив лобового стекла, и представлять себя водителем. Крутить воображаемый руль, переключать передачи и лениво, будто нехотя, стучать средним пальцем по воображаемой клавише магнитофона, выдавая очередное объявление следующей остановки.

Да, несомненно, это были отличные автобусы для утра.

В них, во-первых, всегда было холодно — и это бодрило.

Во-вторых, всегда было светло — и это тоже приносило некоторую радость невыспавшемуся мальчишескому сознанию.

Но вечер был создан не для них.

Когда меня, изрядно уставшего от тяжёлого детсадовского безделья, всего такого в шубке и валенках, загружали в подошедший к остановке, шипя и булькая, ЛиАЗ, я был счастлив.

С блаженной улыбкой забирался я на мягкие, уютные и наверняка совершенно вредные для спины кресла и буквально растекался в тёплых волнах бензинового воздуха.

Здесь тоже было любимое место — спереди, сразу за кабиной водителя.

Секрет заключался в том, что под сиденьем находилось крыло левого переднего колеса, и оно всегда было горячим.

Просто как печка.

Как бабушкино объятие.

Как тёплая завалинка для кота.

М-м-м…

Да, этот автобус определённо имел свою душу.

И она была ко мне добра.

И вот в тусклом желтоватом свете лампочек, под бульканье вконец раздрыганной трансмиссии, которое в моём засыпающем сознании превращалось в звон сотен маленьких бутылочек, я ехал домой совершенно счастливый.

За стеклом плыла тёмная Москва.

Где-то впереди ждал дом.

А впереди вообще была целая, совершенно бескрайняя жизнь…