Кабинет Сергея Стариди

У всякого текста есть центр.
Главное — не пытаться его просверлить. 😏

Ну что, друзья, на ЛитРес появилась моя новая история — «Сверло ботаника».

Ленинград, 1971 год. Студент-биолог получает в университетской библиотеке странную папку. Внутри — рассказ о ботанике Тихоне Лиственникове, который пытается при помощи промышленного сверла доказать, что у любой ризомы всё-таки существует центр.

Проблема лишь в том, что в рукописи упоминаются события, которые ещё не произошли.

А затем страницы начинают вести себя совсем неприлично.

Получилась вещь довольно хулиганская: немного советской академической жизни, немного ботаники, Делёз с Гваттари, чёрный юмор, мистика, человеческая страсть и текст, который в какой-то момент решает, что читатель ему тоже пригодится.

Кажется, это один из самых странных моих рассказов.
И именно поэтому я его очень люблю.

«Сверло ботаника» — уже на ЛитРес:
https://www.litres.ru/74536297/

18+

В сумерках уходящего сентябрьского дня слетает с календаря ещё один лист. День прожит, окончен — и очень скоро многими будет забыт.

Так растут на древе человеческой истории листья-дни: рождаются с первыми лучами солнца, раскрываются к полудню и к вечеру начинают тихо увядать. А после неспешно опускаются вниз, к своим собратьям, в шелестящую охапку минувшего, и остаются там ждать.

Ждать, что когда-нибудь один из них возьмёт в руки пытливый человек, осторожно проведёт пальцами по сухим жилкам и попытается прочесть давно исчезнувшее время. Понять, что происходило в тот далёкий миг, когда этот лист был ещё зелёным и живым, тянулся к свету и безмятежно подставлял себя лучам вечного солнца.

Наверное, в этом и есть странная милость времени: оно уносит почти всё — и всё же оставляет достаточно, чтобы однажды кто-то смог прикоснуться к тому, чего уже нет.

Ну что, дорогие друзья, однажды меня просили рассказать про рассольник. 😜 Давайте же вспомним этот рецепт…

Сообразно случаю подбираем утку. Раскормленную на домашних хлебах водоплавающую птицу режем пополам, получая кило-полтора чистого мясного веса. Картофеля берём клубенька четыре-пять — не заморенных усталой духотой подвалов, но и не раскормленных на удобрениях неясной природы. Короче — средних.

Далее в компанию берём две-три крепких луковицы, парочку среднего роста морковин и, наконец, зелёный отряд из пятнадцати-двадцати смелых, готовых на любое кулинарное преступление оливок. Осматриваем всё это богатство и замечаем, что забыли самое главное — солёные огурцы. Жадной рукой вылавливаем три самых крупных пупырчатых товарища и водружаем в общую кучу.

На столе уже томятся в ожидании долгожданной встряски баночки с солью, душистым перцем и стеснительный южанин — лавровый лист. Пусть пока подождут.

Ничтоже сумняшеся возвергаем нож на готовую ко всему половинку утки и быстро, но неизменно ловко превращаем её в куски для сугубо лучшего проваривания. Повергаем всё это в залитую холодной водой кастрюлю и варим с дождавшимся своего череда душистым перцем, естественно сняв предательски всплывшую после закипания пенку. И так часок. Можно и больше.

В то время как в кастрюле кипит истомлённая жаром утка, мелко нарезаем огурчик пупырчатый, морковку сладкую да лук хрустящий. Для последнего испытания на том не заканчиваются: кидаем его на шкварчащую маслом сковороду и выпытываем огнём прозрачность и ясность мысли.

Далее в компанию к уже согласному на всё луку добавляем и без того сговорчивых морковку с огурчиком. Вот тут уже без грубой силы — ласково под крышечку, чтобы протомились они в экстазе следующие минут тридцать.

Для настроения не противопоказано кинуть им под крышку щепотку ароматных специй, но это уж как душе угодно — им и без того там, в общем-то, неплохо.

Спрятавшийся было увалень-картофель рубится нами брусочками и смиренно ждёт своего часа. Всё, все при деле — лишь банда оливок слоняется по тарелке без ясной и понятной цели. Ловим их по одному и безжалостно режем тонкими кольцами.

Тут подоспела истомлённая утка, коей судьбою уготовано быть извлечённой из бульона и слегка остуженной. Разбираем ароматное мясо руками — разомлевшая утка не выносит насилия ножом — и вместе со сладкой компанией спевшихся под крышкой овощей, рубленым картофелем и осмелевшим южанином — лавровым листом — погружаем обратно в бульон.

Варим четверть часа.

Затем колечки оливок закатываем в дымящуюся кастрюлю и в нетерпеливом предвкушении кулинарного экстаза ждём ещё пять минут. Тут разрешается аккуратно посолить, но это филигранное дело лучше оформить только после вдумчивого снятия пробы: пупырчатые товарищи сами могут добавить уже вполне достаточное количество соли.

Вот так, в необычайном возбуждении снимаем всё это с плиты, безжалостно выбрасываем полностью опустошённого южанина — лавровый лист — и, шлёпая себя по рукам, даём рассольнику отстояться самые длинные двадцать минут в вашей жизни.

Ну а затем, с неистовым хохотом оттолкнув вставшие на пути совесть и чувство умеренности, набрасываемся на самый замечательный на всём белом свете рассольник — щедро сдобренный жирной прохладой сметаны и ароматной, почти девственной в своей свежести зеленью.

Мммммм…

В гостях у Вересаева

Есть писатели, которых читаешь с интересом. Есть те, с которыми споришь. А бывают люди, чья биография вдруг отзывается чем-то очень личным.

Сегодня был в доме-музее Викентия Вересаева в Туле.

Наверное, мне трудно воспринимать его только как писателя. Вересаев был врачом — и медицина для него не существовала отдельно от литературы. Когда-то он сознательно пошёл учиться на врача, считая, что писателю необходимо знать человека не только по движениям его души, но и буквально — его физиологию, болезнь, боль.

Мне эта мысль очень понятна.

Врач и писатель вообще занимаются удивительно похожими вещами. Оба слушают. Наблюдают. Замечают несказанное. Пытаются за внешними проявлениями увидеть то, что происходит внутри человека. Только один потом открывает историю болезни, а другой — чистую страницу.

Наверное, поэтому особенно долго стоял у письменного стола Вересаева. Здесь лежат книги, рядом лампа, за окном обычный дневной свет — и вдруг исчезает музейная дистанция в сто с лишним лет.

А потом смотришь на фотографии. Вересаев с женой. Вересаев ребёнком. Личные вещи, документы, книги… И известная фамилия постепенно снова становится человеком.

Мне вообще нравятся такие музеи. После них уносишь с собой не перечень дат и названий произведений, а ощущение состоявшегося разговора.

Из дома Вересаева я вышел именно с ним.

Врач и писатель. Два способа всматриваться в человека.
Пожалуй, поэтому мне Вересаев так близок.

Ночной город никогда не бывает по-настоящему тёмным.

Тысячи окон горят над улицами — и за каждым продолжается чья-то жизнь. Кто-то задержался на работе, кто-то ждёт звонка, кто-то спешит домой, а кто-то именно сегодня решает начать всё сначала.

Мы проходим мимо и почти ничего не знаем друг о друге. Только иногда поднимаем голову — и вдруг понимаем, сколько вокруг чужих историй.

И как удивительно среди миллионов огней всё равно ждать одну.

🔠чера закончила читать «Полосу отчуждения» Сергея Стариди.

🔠то восьмая повесть из цикла «Банк доброго государства», о чем я, конечно, узнала уже после прочтения. Но на впечатление о книге это не повлияло.

🔠ас встречает уже изрядно потрепанный жизнью капитан полиции Глеб Савельев, который коротает время между очередными вызовами о рядовом домашнем насилии в своей старой служебной машине. Холодные ночи, серые грязные улицы, безысходность и горячий кофе.
Но очередная ориентировка о беглом нарушителе кардинально меняет все. И Глеб оказывается на дороге, с которой невозможно свернуть и остаться в живых.

🔠 устройстве этого мира мне еще предстоит разобраться по предыдущим книгам. Но книжный троп «человек против системы» — один из самых мною любимых конфликтов в литературе. И в этой книге он интересно показан.

🔠та книга оставляет после себя такое послевкусие антиутопии, с мрачной атмосферой и динамичным сюжетом.

🔠 я точно ее рекомендую любителям антиутопий
❤❤❤

Яркое солнце сентября - словно блик, задержавшийся на прохладной воде лесного озера, последний тихий поклон уходящего лета.

Будто расставание со старым другом, который уезжает надолго. Ещё секунду назад перрон был полон голосов и движения, а теперь машинист даёт сигнал, поезд медленно трогается, и всё вокруг вдруг становится непривычно тихим.

Здесь уже не нужны слова. Только крепкое рукопожатие, долгий взгляд и та едва заметная грусть, которая появляется не от потери, а от слишком хорошо прожитого вместе времени.

А потом ещё долго остаётся свет - мягкий, прохладный, почти невесомый. Как память о тепле, которое только что было рядом.

Мы почему-то всё время пытаемся придать любви правильную форму. Понять, кто кому сколько должен, когда нужно приблизиться, а когда - отойти. Мы рисуем идеальную геометрию отношений и удивляемся, когда живое чувство вдруг выходит за проведённые нами линии.

Потому что любовь, наверное, вообще не про правильную форму. Она про редкую возможность остаться собой рядом с другим человеком - и всё-таки захотеть быть рядом.

И, может быть, самые настоящие отношения потому и не бывают идеально симметричными. Они просто оставляют свет там, где двое однажды решили не пройти друг мимо друга.

Есть утра, которым удивительно идёт пасмурное небо. Старый город становится тише, мокрые улицы — глубже, а осень будто ненадолго убирает из мира всё лишнее.

Наверное, иногда и человеку нужны такие дни — не для грусти, а чтобы чуть внимательнее услышать самого себя.

Осень вообще умеет напоминать: печаль — не всегда про увядание. Иногда это просто тишина между двумя фразами, когда продолжение ещё не написано.

Вам скажут: осень холодна. Вам скажут, что в бесчувственной погоде за окном нет места радости, что любые проявления жизни устало засыпают в прохладной сырости всё удлиняющихся ночей. Не спорьте. Вы и сами порой так думали.

Но послушайте, как часто бьётся сердце осени — дождём по мокрым оконным стёклам. Как в холоде её прикосновений таится огненный багрянец листьев, медленно слетающих на землю. Как ярок солнечный луч, внезапно пробившийся сквозь тучи, и как щедро отдаёт он последние крохи тепла, оставленные нам северной природой. И эта тишина в лесу… Та особенная тишина, в которой словно слышишь само течение времени.

Осень надо слушать, чтобы понять её глубокую и страстную натуру. Ею надо любоваться. И, может быть, однажды — полюбить. Хотя это нелегко.

Здесь уже нет весенней лёгкости и беззаботной щедрости лета. Здесь — зрелость чувств. Здесь нужен долгий, сложный диалог. Но именно в этом и таится особая прелесть осени: в тайне, которая открывается не сразу и не каждому.

Возможно, потому она так похожа на нас самих. Чем дольше всматриваешься в неё, тем меньше видишь увядание — и тем яснее замечаешь красоту жизни, которая особенно остро чувствуется тогда, когда понимаешь её конечность.

Сегодня у Строгановки студенты пишут на пленэре.

Есть в таких сценах что-то очень осеннее — не только из-за первых жёлтых листьев и прохладного воздуха. Осень вообще словно заставляет смотреть внимательнее: замечать свет на фасаде, оттенок травы, случайную тень, человека за работой.

Наверное, творчество начинается не с умения рисовать или писать.
А с умения остановиться и заметить то, мимо чего другие просто проходят.

А потом — запечатлеть это своим способом.

И, пожалуй, именно поэтому мне так нравится наблюдать за теми, кто работает с натуры. В какой-то момент привычный городской пейзаж перестаёт быть просто фоном — и становится чьей-то историей.