Памяти Болюли Щекоталкиной

Оставь меня, брат. Дай умереть достойно.

Если бы только прожить ещё год. Целый огромный год...

Да... Мне чужды мистические ощущения. Но когда я смотрю на тебя, я начинаю чувствовать, что природа шутит над нами. Словно правая и левая руки ухватились за голову - и впервые осознали, что они принадлежат общему целому.

Нет проку в твёрдой руке, если сердце мягкое.

Слыхали про эту любовь. А вживую ни разу не видели.

Боль — это договор между телом и мозгом. Говорят, если его разорвать, станет легче.

непосредственно сам виновник торжества:

зарегистрировано движение

что-то никогда не меняется и она была
смелей и легче
птичьего крыла

И все, что не больно, кажется несерьезным. Хотя казалось бы, что может быть серьезнее смеха

тихий раскол улыбки невидимой нитью прошелся по ее лицу, не затронув глаза; так слышится шепот матери перед сном, в шелесте эха голоса которой ни слова о чуде сказки или хотя бы чуде ее несуществующей любви.

И с тем, что было у нее на сердце, ей жутко и неловко было меж книжных полок, меж коридоров, средь парт и даже за обедом. Ее раздуло как шар от того, как гнетет на душе, везде она слишком заметна и неуклюжа, каждая книжка падает с полки, каждая тарелка бьется из рук, да что уж там, каждый хриплый смешок за спиной вырывался, лишь проходя она мимо.
Вот так жутко и нечеловечески она была собою стеснена, что была б ее воля, она бы себя выкинула, кинула в прорубь или сожгла, но воли ее не было.

Девушка сидит у обрыва, свисают ее босые ноги, лижет их холодный прибой.
За спиной табличка: «Сделаю за вас прыжок веры».
Жаль не любви, конечно. Очень жаль.

Как-то неловко уступала недвижная скромная тень зарождающемуся рассвету, а клен во дворе тихо листьями начал с ласточками утренний свой шепот о горе и о радости, о свободе и о фатуме и о чем еще только можно говорить спросонья — обо всем поболтал. Маленькая, но очень важная Ева Караваева пыталась какое-то время прислушаться сквозь тонкую форточную щель: и к шороху рассвета, и к писку ласточек и их бормотание набирало силу, но, конечно, не смысла. И дело не в том, что она не знала, что такое горе или радость, свобода или фатум, просто очень уж маленькой Еве хотелось спать в этот час.
Ну да не будем ее за то корить, маленькую Еву еще только ждут и рок, и фатум, и свобода, и предназначение, и что еще только ее не ждет, это у нас уже ничего никогда не будет, а у нее все только впереди.

А я бы не хотела, чтобы люди жили вечно. Посмотри на нас: нам всего по н лет, а что нами стало уже? Мама всегда так говорила: посмотри, что с тобой стало. Я смотрела, но так и не понимала что.

И то, что пишу я — мягкая длань, горечь воды, тихая гладь, одинокая в своей утрате. И то, что говорю я — .. Понимаешь, это не песня, не зов, не утешение, не колыбельная, да что еще только не — то, что я не могу понять.