личное — это академическое

мой осенний курс про кросс-культурные репрезентации тюрьмы

на протяжении последних полутора месяцев бережно собирала и пересобирала силлабус для своего университетского курса, и вот сегодня наконец-то настало время вести первую пару. посмотрим, как всё пройдет — конечно, класс еще будет настраиваться под студентов, — но уже сейчас получившейся программой очень горжусь.
мне кажется, хорошо получилось сбалансировать какие-то абсолютно базовые тексты с чем-то новым и потенциально более интересным для студентов и меня.
получились 3 части: про американские тюрьмы, про опыт заключения в Российской империи и в СССР и про Холокост соответственно. будем много обсуждать жанр свидетельства, исследования травмы и памяти о травме, расовое и гендерное неравенство в пенитенциарной системе, потенциальную (не)дискурсивность экстремального опыта и, конечно, prison abolition movement, в том числе и с точки зрения русскоязычной анархистской теории.
очень хочется поговорить со студентами о том, что нам вообще делать с тюремной системой в 21 веке и какие этические требования предъявляются нам, читателям, зрителям и слушателям контента об этой системе (включая, конечно, популярный опыт потребления тру-крайм подкастов и тюремных сериалов типа orange is the new black).

кажется, получилось симпатично (и достаточно пессимистично...)!

советские женские тюрьмы

говоря же о более близком мне контексте советского самиздата, сложно не упомянуть тексты Юлии Вознесенской, которые в свое время сформировали мои знания о позднесоветском женском опыте прохождения через тюремную систему.
Вознесенская была активной участницей диссидентского движения и, может быть, одной из наиболее известных авторок православного самздата. в 1976 году она была приговорена к 5 годам ссылки в Воркуту за «антисоветскую пропаганду», из которой она вскоре овершила побег, но довольно быстро была найдена сотрудниками KГБ, и наказание ужесточили — вместо ссылки Вознесенская получила 2 года лагеря.

из Новосибирского следственного изолятора в 1977 году Вознесенская отправила письмо, которое стало одной из глав феминистского андеграундного альманаха «Женщина и Россия» в 1979 году и активно разошлось по сам- и тамиздатским кругам как свидетельство пыток женщин-заключенных в советской пенитенциарной системе. прикрепляю его файлом ниже, читайте с осторожностью, поскольку текст содержит подробные описания физических и сексуализированных издевательств над женщинами. письмо также отличный пример того, что миф о травоядности эпохи застоя и уменьшении репрессий по отношению к политзекам в 70-80-е годы — не более, чем миф.

Вознесенская позже опубликует множество других текстов о женском заключении, см., например:
😀 «Женский лагерь в СССР» в 117 выпуске «Граней» за 1980 год
🚶 «Записки из рукава» (сборник коротких заметок из личного тюремного опыта) в 1 выпуске «Юности» за 1991 год
🫢 «Ромашка белая» (повесть об этапировании в лагерь) в 4 выпуске «Поисков» за 1982 год

ну, и есть большая вероятность, что вы знаете Вознесенскую не как авторку политического самиздата, а как имя на ярких обложках православных детективов для женщин и православного фэнтези для детей. их не читала, осуждать не смею.

женские работы в американских тюрьмах

в наступающем семестре буду преподавать курс про кросс-культурные репрезентации тюрьмы, поэтому активно пытаюсь разобраться в устройстве американской тюремной системы.

вчера посмотрела замечательный документальный фильм The Prison in Twelve Landscapes (2016) канадской режиссерки Brett Story о том, как тюрьма проникает в повседневную жизнь американцев и находит себе место за пределами тюремных стен (большая находка фильма в том, что в нем нет ни одного кадра из тюрьмы, только 12 разных «пейзажей»). но впечатлил меня больше всего один конкретный эпизод.

в фильме мы слышим монолог женщины-заключенной из Калифорнии, в котором она рассказывает об опыте работы в тюремной, полностью женской пожарной бригаде, борющейся с лесными пожарами в штате. так я узнала, что в Калифорнии действует Conservation Camp Program, где заключённые (в том числе женщины) проходят подготовку и работают в пожарных бригадах, особенно в сезон пожаров. понятно, что все это активно критикуется за эксплуатацию, потому что работа опасная, оплачивается низко, а после освобождения люди не могут устроиться работать из-за судимости. эпизод из фильма как раз и запал мне в душу по причине тихого трагизма: женщина говорит о том, что до попадания в тюрьму не догадывалась, что быть пожарной — это ее призвание, а вот внезапно была найдена такая страсть, которая не может реализоваться за пределами тюрьмы.

прежде всего, меня удивил факт возможности работы женщин пожарными в Штатах и существования полностью женских бригад. мое постсоветское сознание приняло за данность наличие перечня запрещенных для женщин профессий повсеместно. но и сама история о возможности найти что-то важное для себя в пространстве заключения, еще и подчиненного логике дешевого труда, тоже поразительная (что, бесспорно, ни в коей мере не оправдывает нео-рабства в тюремной системе).

дополнительный фан фэкт: в Штатах также действует ряд программ по работе заключенных с животными (например, Puppies Behind Bars), когда в женские колонии на 1-2 года привозят щенков и заключенные воспитывают и тренируют guide и service dogs для людей с инвалидностью и ветеранов с ПТСР, что тоже считается полноценной тюремной работой (опять-таки низкооплачиваемой, а еще собачек потом забирают обратно, после того как люди к ним уже привязались). подобные программы, конечно, действуют в ограниченном количестве тюрем, но всё как-то повеселее будет, чем исключительно шить одежду для солдат и подметать дорожки в колонии.

вчерашние мои пейзажи на фоне которых я, прости господи, хаотично листала книжку проханова на официальном сайте кпрф. воистину пути эмиграции неисповедимы.

Подкаст об истории издательства Ad Marginem.

Накануне нашего 30-летия и фестивального тура по стране вспоминаем подкаст «Эпоха крайностей» Константина Сперанского и Сергея Простакова. Одна неделя — один эпизод.

Это семь выпусков об извилистом пути Ad Marginem: от переводов западноевропейской философии к вбрасыванию в мейнстрим Проханова и Сорокина, от экспериментов с русской прозой и публикаций советского Pulp Fiction к исследованиям современного искусства.

Первый эпизод повествует об издании в начале 2000-х годов в Ad Marginem романа Александра Проханова «Господин Гексоген». Предыстория создания книги, публикация в газете «Завтра», знакомство писателя с издателями, вторая Чеченская война, скандал в благопристойном обществе — обо всем этом рассказывают Александр Проханов, Александр Иванов, Михаил Котомин, Лев Данилкин, Дмитрий Волчек, Борис Гройс, Борис Куприянов, Андрей Бондаренко и другие.

🎧 Трейлер подкаста на всех платформах

🎧 Первая серия на всех платформах

вчера во время вечерней прогулки слушала этот выпуск подкаста и размышляла о том, что сейчас, в 2025 году, книжки ad marginem и их читатели представляются мне вполне определенным образом, когда я думаю о них. есть определенный габитус. вот какая-нибудь красивая молодая девушка сидит за столиком в питерской кофейне, пьет матча-тоник и читает «к реке» оливии лэнг или «корни» кио маклир. или вот молодой человек в черном пальто выходит из иллюзиона на котельнической с «k-punk» марка фишера или даже «неработой» джоша коэна.
такое вот издательство для нас, 20-40-летних вечных студентов и вечных преподавателей, с красивыми обложками книжек, которые грех не выложить в инстаграм (это сейчас камень в мой огород). в большинстве случаев для читателей с лево-либеральными или около-марксистскими взглядами, но не так уж чтобы радикальными, не так уж чтобы прямо сегодня лезть на баррикады (еще один камень себе же).

и вообразить любого из нас с «господином гексогеном» в руках? абсолютно немыслимо, поразительно скандально, так же скандально, как и 23 года назад.
с другой стороны, думаю о том, что бы подобного могли ad marginem опубликовать сегодня, что произвело бы схожий эффект? и смогли бы?

«Люди более сведущие, чем я, в философской и богословской проблематике, могут сказать, с чем может быть сопоставлена поэзия как антропологический опыт, опыт человека невероятного, homo impossibilis, встречающего в себе не столько «другого, неведомого себя», «моментальную личность», «музыкальный субъект», сколько чистое согласие исчезнуть («Я к смерти готов») – на пороге, в начале, в обещании чего-то совершенно иного, что он узнает при этом как предельно родное. Сопоставимо ли это с тем, что называют естественным созерцанием, естественной мистикой?
Но существенно то, что этот опыт (в отличие от непередаваемого, невыразимого опыта «естественной мистики» как его обыкновенно характеризуют) – опыт разделимый и оглашаемый. Произведение не описывает и не пересказывает его, а непосредственно являет, «разыгрывает»: в самом веществе художественной вещи это событие формы и исполняется. Оно происходит и в авторе, и в его читателе – и еще неизвестно, где полнее (ведь эти стихи Мандельштама сказаны не «от лица флейтиста»: они передают преображение слушателя, который выступает из начального «мы»; они говорят скорее о вдохновении чтения-слушания, а не о вдохновении создания-извлечения звука). Читателю его мера становится мором. Он теперь тоже тот, кто когда-то создал мир, и поэтому с ним уже ничего не сделаешь».

из эссе О. Седаковой «Поэзия и антропология»:

Это был диссидент, которого в 70-е годы посадили и много месяцев ежедневно допрашивали. От него требовали подписать какие-то показания и выступить с публичным покаянием, как тогда было принято. «К какому-то моменту, – рассказывает он, – мне стало все равно. Я проснулся с чувством, что сегодня подпишу все, что требуется. Не от страха, а потому что все равно. Ничего уже ничего не значит. И тут вдруг у меня в уме возникло стихотворение Мандельштама, с начала до конца: «Флейты греческой тэта и йота». И я пережил, наверное, то, что, как мне рассказывали церковные люди, они переживают после причастия, я тогда же так подумал: наверное, это то самое. Целый мир, весь, и свою причастность к нему. И после этого я уже твердо знал, что ничего не подпишу. Это уже невозможно. И они это поняли, и с этого дня больше ничего от меня не добивались, отправили куда нужно».

Флейты греческой тэта и йота –
Словно ей не хватало молвы –
Неизваянная, без отчета,
Зрела, маялась, шла через рвы.

И ее невозможно покинуть,
Стиснув зубы, ее не унять,
И в слова языком не продвинуть,
И губами ее не размять.

А флейтист не узнает покоя:
Ему кажется, что он один,
Что когда-то он море родное
Из сиреневых вылепил глин...

Звонким шепотом честолюбивым,
Вспоминающим топотом губ
Он торопится быть бережливым,
Емлет звуки – опрятен и скуп.

Вслед за ним мы его не повторим,
Комья глины в ладонях моря,
И когда я наполнился морем –
Мором стала мне мера моя...

И свои-то мне губы не любы –
И убийство на том же корню –
И невольно на убыль, на убыль
Равноденствие флейты клоню.

7 апреля 1937

Как часто бывает в наши дни, когда я думаю об истории своей семьи, мне приходится вспоминать о бушующих сегодня в мире войнах в нескольких сотнях километров от меня, о непостижимой трагедии, которая теперь происходит словно только на задворках нашего сознания, в то время как мы продолжаем по большей части спокойно вести привычную повседневную жизнь, лишь изредка тревожась из-за новостей, причиняющих особое беспокойство.

Какую роль играют для нас исторические травмы, которые мы так и не побороли — ни индивидуально, ни коллективно?

Могут ли они — прямо или косвенно передаваясь из поколения в поколение, — обуславливать нынешние травмы, изо дня в день вновь порождаемые войной, насилием и бегством? Чревата ли коллективная «неспособность к скорби», которую психолог Маргарете Митчерлих диагностировала у немцев послевоенного времени, последствиями для всех нас сегодня? Сколько раз можно пережить конец света — лично и коллективно? Сколько смертей, сколько травм может пережить человек, группа, регион, культура, страна, общество — не сломавшись? Как можно однажды начать жить дальше после каждого из этих концов света? И как получается так, что мы всегда продолжаем жить — в этих дебрях историй и истории, — причем зная, что следующий конец света уже ждет нас? Даже при этих мыслях я наталкиваюсь на уже ставшую мне привычной неспособность понять, невозможность найти слова.
Как пишет Джулия Самюэль, ущерб, который наносит нам горе, вызван не самой болью, а всем тем, что мы делаем, стремясь избежать ее, не признавать, забыть о ней. Другими словами, как писали об этом Хайдеггер и Ясперс, он вызван многочисленными механизмами защиты и отщепления — собственными анестетиками, которые привязывают нас к несобственной жизни.
Может, именно поэтому я ощущаю бессилие, когда нынешнее субапокалиптическое состояние мира подбирается ко мне слишком близко, и, обсуждая это с друзьями, словно попадаю в затягивающуюся сеть. С каждым днем мне все больше кажется, что я выступаю свидетелем огромного посттравматического стресса — моего и тех, с кем я разговариваю. Он только лишь крепнет, производя все больше страха и причиняя все больше боли: из-за пандемии, высокой смертности и обусловленных ею страхов, из-за последствий изменения климата, все более тревожных день ото дня, из-за войны и непрекращающегося раскола нашего общества.
Интуитивно мы боимся своей скорби. Мы так часто связываем ее со смертью и потерями, что начинаем ассоциировать ее с ними. Но боль и эмоции горя — это не сами потери. Они выступают реакцией на них, и ее надо пережить и испытать, если мы хотим научиться справляться с ними. Облегчить боль можно, только если найти способ принять реальность, которую мы бессознательно отвергаем. Ощущение психической целостности можно вернуть, только если научиться принимать, что

в жизни есть вещи, которые нельзя исправить, загладить, улучшить или обратить вспять.

Я думаю, это относится не только к индивидуальным потерям, но и к утратам, которые мы переживаем коллективно, к субапокалиптической ситуации, все чаще отбрасывающей тень одного из вариантов конца света у Деррида. Возможно, в этом и заключается самый большой вызов нашего времени потерь:

научиться жить с болью горя и через нее найти обратный путь в собственную жизнь

.

Шрайбер Д. Время потерь. Как мы учимся отпускать.

ретромодернизм пошлой молли — свежая тема, которая только ищет своих исследователей, коллеги, подумайте об этом

когда-то давно, зимой 2017 года, когда я шла по утренним пензенским сугробам в школу, я впервые услышала в своих наушниках песню «супермаркет» великой группы «пошлая молли». как сейчас помню, что моей первой мыслью было — о, так это же «заблудившийся трамвай» в эпоху развитого капитализма! спустя 8 лет эта компаративная линия не отпускает меня, поэтому я наконец-то решила ее вербализовать, и вот вам доказательства:

✨ конечно же, сразу бросается в глаза идентичный финал текстов. см. у Гумилева:

И всё ж навеки сердце угрюмо,
И трудно дышать, и больно жить…
Машенька, я никогда не думал,
Что можно так любить и грустить!

и у Кирилла Бледного:

Пацаны, пацаны, дайте телефон

Умираю

, сам
Пацаны, пацаны, дайте телефон
Я

страдаю

, да
Пацаны, пацаны, дайте телефон

Маша, Машенька

призрак бродит по русскоязычной лирике — призрак некой Машеньки, который не дает покоя романтическому герою ни в 1919 году, ни в 2017. хонтологическая ее сущность все еще остается мне не ясна: в вариацию героини «Капитанской дочки» я не верю, богоискательную природу русского мужчины, вечно тоскующего по непорочной деве, отрицать сложно, но это вариант неоригинальный. предлагайте свои варианты в комментариях.

✨ сходство финалов несомненное, и на нем можно было бы уже остановиться, но нет. действительно модернистским текст ПМ делает мотив сна:

С друзьями

спали

под мостом
Мне

снился сон

, мне

снился сон

(Мне

снился сон

)
Где ты даёшь то тем, то тем (Туда-сюда)
И не забуду никогда (Тот

жуткий сон

)

с него начинается песня, и четырехкратное повторение не оставляет сомнений, что все происходящее дальше будет относиться к миру потустороннему. травмай Гумилева, может быть, более динамичен, чем жуткий сон Бледного, но в обоих текстах мы наблюдаем эксплицитное балладное начало. оба героя попадают в новое, опасное пространство — продажа мертвых голов в «трамвае», насилие со стороны полицейских в «супермаркете», — и выход из него возможен только в мир ноуменальный, непознаваемый, т.е. в сон или смерть.

✨ но вы спросите, где же знаменитое гумилевское расподобление внутри бездны времен в тексте ПМ? позволю себе напомнить кульминационную строфу из «трамвая»:

Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.

и сразу все становится понятным. какой феномен в 2017 году дарует нам единственную свободу? откуда бьет свет посреди самых темных российских ночей? что является медиумом между миром живых и миром мертвых в эпоху позднего капитализма? правильно — супермаркет. поэтому лирический герой Бледного так стремится проникнуть туда и посвящает ему весь текст. маргинализованному субъекту уже недоступна элитарная роскошь Петербурга и петербургского текста, еще более классово далека от него возможность отслужить молебен в Исакии. супермаркет — вот оно новое пространство молебнов и панихид, божество секулярной цивилизации, временное спасение от боли в сердце.

Аронзон отлично описывает мое состояние академической усталости от дописывания статьи

🎏всем привет! меня зовут лиза гришечкина, я аспирантка Питтсбургского университета и занимаюсь гендерными исследованиями советской и постсоветской культуры, о чем пишу в своем канале. моя магистерская диссертация была посвящена трансгрессивным практикам советского субъекта, а сразу после ее защиты я решила целиком поменять всю свою жизнь и идентичность и переехала в США. поэтому можно сказать, что концепт флюидности во многом определил и мою профессиональную идентичность, и личные траектории.

💚мне кажется, что, когда мы слышим слово «флюидность», мы в основном ассоциируем его с гендерной и/или сексуальной идентичностями — хотя оно бесконечно шире и скрывается во многих других сферах нашей жизни и в разных критических теориях. на этой неделе мне бы хотелось поговорить здесь обо всем текучем и изменчивом, меняющемся и кочующем внутри нас. я постараюсь сосредоточиться на понятиях трансгрессии и субверсии как творческих и политических практик, посмотреть на то, как они пронизывают собой все пространство современной культуры, и поразмышлять о том, как флюидность влияет на нашу ежедневную жизнь — и причем тут понятия номадизма и детерриториализации.

🌿дороже и ценнее всего для меня лично в концепте флюидности — возможность быть увиденными, но не быть узнанными, обещание всегда ускользать от любого четкого определения. никакие слова и никакие теории никогда не будут способны отразить нас целиком, как волшебное зеркало, и отказ от надежды найти стабильную идентичность может быть очень освобождающим. мне всегда казалось, что именно этому посвящено стихотворение Ольги Седаковой «Прощание с отражением»:

Разбей себя!» — и шепотом: «Разбей,
разбей себя, как зеркало кривое,
перед которым встали — и оно
осталось пусто». И она в ответ
кивает и захлопывает том.
На этом сад кончается. А там —
широкая осенняя свобода
и быстрый холод, и горячий шаг,
и чье-то сердце в сердце отдается,
и в листьях бьется, и гремит в ушах.

🗣️🫂🦷👶👩‍🦳👷‍♀️

#флюидность

на этой неделе в замечательном дружеском канале замечательных друзей буду размышлять вслух про флюидность!

думая о поэтических преломлениях Ниагары, в моей голове эти два текста, бесспорно, вступают в диалог:

В. Хлебников:

От поцелуев нежных странника
Вся современность ниагарится.
Ведь только, только Ниагаре
Воскликну некогда: «Товарищ!»

Д.А. Пригов:

Куриный суп, бывает, варишь
А в супе курица лежит
И сердце у тебя дрожит
И ты ей говоришь: Товарищь! -
Тамбовский волк тебе товарищ! -
И губы у нее дрожат
Мне имя есть Анавелах
И жаркий аравийский прах -
Мне товарищ