Итак, мы дошли до очень важного различения.

Испытываю ли я сейчас боль? Чем в действительности является эта боль?

Это два разных вопроса. Ответ на первый вопрос может быть совершенно очевиден, даже если ответа на второй у нас нет. Более того, мы можем уверенно отвечать на первый вопрос и ошибаться во втором.

Вообще, это странно. Боль не приходится искать во внешнем мире. Чтобы узнать о ней, не нужно рассматривать своё тело, проводить измерения или спрашивать другого человека: «Слууушай, а у меня случайно ничего не болит?» Если мне больно, боль уже дана мне. Поэтому вполне естественна мысль, что кому уж, кроме меня, может быть лучше известна её природа? И не удивительно, что она является чуть ли не аксиомой в философии сознания. Или являлась. Ну, уж точно в перспективе истории философии эта мысль прослеживается почти как непреложная.

И тем не менее, легко предположить, что сознание — естественный феномен. И тогда оно не должно ничем отличаться от других подобных же феноменов.

Мы постоянно сталкиваемся с этим различием за пределами философии сознания. Люди знали о существовании воды задолго до того, как узнали её химический состав. Мы видели молнии задолго до появления теории электричества. Мы вполне различали тепло и холод, не зная о движении частиц.

Во всех этих случаях предмет был успешно обнаружен. Люди могли указывать на него, отличать его от других предметов и строить практически надёжные ожидания. Вода утоляла жажду, огонь нагревал жилище, молния представляла опасность.

Но знание о наличии явления не содержало знания о его природе.

Конечно, у сознательного опыта есть важное отличие. Воду и молнию мы наблюдаем снаружи, тогда как боль переживаем изнутри. Именно поэтому может показаться, что применительно к боли различие исчезает. Быть может, внешнее наблюдение действительно сообщает лишь о проявлениях вещи, тогда как переживание даёт саму вещь такой, какова она есть. Почему бы не быть такому? Давайте разберёмся.

И сразу обнаружим, что слово «даёт» допускает несколько прочтений.