Soviet Orient

Вера Рахимова (род. 1924), русская женщина из деревни в Амурской области на Дальнем Востоке России, встретила своего мужа в 1947 году, когда он был размещен неподалеку в составе Красной Армии. Он был из Таджикистана, советской республики Центральной Азии, о которой она мало что знала.

Отец Веры был профессиональным охотником, а мать занималась домашним хозяйством и заботилась о девятерых детях. Родители с обеих сторон были против их брака. Ее отец усмехнулся: «Что, ты не смогла за русского выйти?» — «Какое ваше дело?» — сердито возразила Вера. Отец и брат ее жениха подобным образом пытались убедить его взять в жены таджичку. Он отказался, и молодая пара поженилась.

Несколько лет они прожили в России, у них родилось двое детей, а затем в 1952 году переехали в Таджикистан, где жили с овдовевшим отцом ее мужа. Там Вере жизнь показалась еще труднее, чем в послевоенной Сибири.

«Год пожила, мне не понравилось, — вспоминала она. — Ни дома, ничего не было, отец жил, жены не было, мать умерла. Плохо жили. Дом был казнок [кладовая], не делено ничего. Я еле-еле жила. Целый день плакала, кушать не было, очень плохо жили».

Перед лицом этих невзгод Вера призналась своему мужу: «Я говорю, не могу больше жить». Она вернулась в Россию, оставила детей с родителями и нашла работу на заводе. Однако ее муж не отказался от брака.

Он построил для семьи дом в Таджикистане. «Он нашел меня. Говорит: “Поедем”. Я говорю: “Я никуда не поеду”. Потом мои родители сказали: “Что делать? Двое детей. Ты молодая, 25 лет. Мужа не найдешь”».

Так что она села на поезд с двумя детьми и вернулась в Таджикистан. Постепенно Вера и ее муж устроили свою жизнь. Она заботилась о пожилом свекре до самой его смерти, и в итоге он «вообще доволен был мной». Она верит, что именно «судьба» привела ее к тому, чтобы выйти замуж за таджика и провести свою жизнь в Таджикистане.

После «Иглы» и перестройки Рашид Нугманов снимет «Дикий Восток». Оригинальный сценарий для него был готов еще в 1990-м: идею фильма предложил сам Виктор Цой, а на главные роли предполагалось взять участников группы «Кино». Нугманов и Цой не успели даже обсудить детали съемок — 15 августа музыкант погиб в автокатастрофе.

К картине об «апокалипсисе сегодня», связанном с чувством небезопасности в условиях разваливающейся страны, режиссер вернулся в 1991-м, поддавшись на уговоры брата, продюсера и оператора Мурата Нугманова. В итоге «Дикий Восток» — в прямом смысле слова недомонтированный истерн противостоянии почти беззащитных лилипутов банде байкеров посреди пустынного (снова!) ничто с участием музыкантов из будущей группы Tequilajazzz — будто метафорически запечатлеет 1990-е, так же как «Игла» сделала это с 1980-ми.

«Дикий Восток» даже называли «последним советским фильмом», поскольку снят он был практически целиком еще до распада СССР, а монтировался и переозвучивался уже после.

Но повторить успех «Иглы», когда людям вокруг не до кино, было непросто — это понимал и сам Нугманов. Десять лет спустя он расскажет в интервью Fuzz:

«Мы закончили “Дикий Восток” в 1993 году. К тому времени прокат был совершенно развален. Ничего общего с ситуацией 1989 года уже не было. В кинотеатрах или торговали ширпотребом, или работали второсортные рестораны. В тех немногих, где еще показывали кино, шли дешевые пиратские копии американских фильмов. Российские фильмы тогда крутить было просто негде. Так что проката “Дикого Востока” просто не было как такового».

Зато фильм прошелся в плохом пиратском качестве по видеосалонам. Домонтировать «Дикий Восток» Нугманов обещал в конце нулевых, но этого, к сожалению, пока так и не произошло.

Когда прокат восстановился, Нугманов вновь вернулся только к «Игле» и выпустил в 2010-м «Иглу Remix». От новой «Ассы» — «2-АССА-2» — картину в этот раз отделяло два года, но судьба обеих вновь оказалась похожей, только теперь это сходство носило скорее оттенок грусти: и «Игла Remix», и «2-АССА-2» стали полезным и приятным пояснением к прошлому, но никак не к настоящему — в отличие от оригиналов.

Официальное превознесение смешанных браков создало благоприятный климат для смешанных пар и семей во всем советском обществе. Тем не менее тревожные сигналы для смешанных семей — и в целом для преданных интернационалистов — заключались в более примордиальном взгляде на национальность, который формировался в поздний советский период.

В какой мере эти противоречивые тенденции доходили до советских граждан, до городов, деревень и общин, в которых пары встречались и женились? Облегчало ли официальное одобрение смешанных браков жизнь смешанным парам и семьям?

Следующие две главы отвечают на эти вопросы при помощи исследования опыта людей, вступивших в межэтнические браки в советских послевоенных Казахстане и Таджикистане.

До революции же этнографы, напротив, отмечали размытые границы между этими двумя группами, трудности в четком различении таджиков и узбеков в этническом и языковом отношении и их сходство с ныне несуществующей категорией, называемой сарты [Schoeberlein-Engel 1994: 19–21, 56–60].

Советские этнографы и социологи признавали, что смешанные браки чаще происходили между культурно близкими группами, такими как русские и украинцы или узбеки и таджики, и что мусульманско-христианские браки были более сложными из-за культурных и языковых различий и сохраняющихся религиозных «предрассудков».

Точно так же, как ожидалось, что племена должны были сливаться в нации, так и сближение людей со схожими культурными и религиозными корнями должно происходить быстрее, чем сближение культурно более отдаленных групп.

Ученые верили, что по мере продвижения модернизации и национальной консолидации браки между культурно более отдаленными группами получат большее распространение.

Наряду с ролью в ускорении процессов этнического объединения другой официальной причиной для чествования смешанных браков было то, что они способствовали модернизации «отсталых» национальностей.

Действительно, именно такие редкие союзы между представителями «отсталых» и «передовых» наций были наиболее важны для продвижения к современности.

В Центральной Азии считалось, что смешанные пары, особенно те, что объединяли выходцев из Центральной Азии с русскими или другими немусульманами, имеют возможность уникальным образом освободиться от патриархальных норм и традиционной семейной жизни.

Исследование 1985 года показало, что состоящие в смешанных браках казахи были гораздо менее ориентированы на племенные традиции, чем те, кто состоял в моноэтнических браках; 95 % последних могли назвать свою племенную принадлежность, тогда как из тех, кто был в смешанных браках, это могли сделать только 65 % [Сусоколов 1990: 41].

Этнографы утверждали, что члены смешанных семей с большей вероятностью разговаривали дома на русском языке и принимали «советский» образ жизни. В Казахстане смешанные пары справляли свои свадьбы в русском стиле — короткая церемония в советском ЗАГСе, за которой следовал банкет с семьей и друзьями [Наумова 1987: 96].

Молодая смешанная пара обставляла свой дом в европейском стиле, устраивала семейные обеды за столом на стульях (а не на полу, согласно казахской традиции) [Наумова 1987: 96–97]. Смешанные пары, как правило, в семье говорили на русском, и для детей русский часто был родным языком.

Помимо того что смешанные пары вели более советский образ жизни, считалось, что у них были более крепкие и счастливые браки, лучшие отношения с родственниками и дети, которые были более проникнуты духом интернационализма, чем их сверстники [Винников 1980: 37].

Наконец, считалось, что смешанные пары могут похвастаться более равноправными отношениями между мужем и женой: они вместе принимают решения и разделяют домашние обязанности по дому. Короче говоря, они представляли собой советский идеал и супружеский авангард будущего.

В последние три десятилетия существования Советского Союза положительное отношение к смешанным бракам и убеждение, что этническое смешение в значительной степени способствует интеграции и модернизации советских народов, прочно укоренились среди советских чиновников и ученых.

Браки между культурно отдаленными национальностями, особенно между выходцами из Центральной Азии и русскими, считались особо глубокими по своему влиянию.

Советские чиновники любили противопоставлять просвещенную советскую политику в отношении межэтнических браков негативному отношению или прямым запретам на межрасовое смешение в других странах, особенно в США.

Законы нацистской Германии против смешения рас и строгая расовая сегрегация в условиях апартеида в Южной Африке были другими печально известными примерами институционализированного расизма, с которыми Советский Союз выгодно сравнивал свою политику.

Этнографическая теория и смешанные браки

Обширный массив исследований, вдохновленный работой Бромлея по этносу и эндогамии, был направлен на то, чтобы связать этническое смешение с более масштабными этническими процессами в Советском Союзе.

В частности, целью было показать, что смешанные браки способствуют модернизации периферии и консолидации советского народа. Как уже отмечалось, Бромлей утверждал, что процессы этнического объединения — консолидация, ассимиляция и интеграция — доминируют в современный период. Смешанные браки ускоряют эти три процесса и также зависят от них, усиливая друг друга.

В этом контексте было важно демонстрировать рост числа смешанных браков, чтобы показать прогресс в этно-объединяющих процессах. Воспевание сотен отдельных советских народов, характерное для 1920-х годов, в 1930-х уступило место фокусировке внимания на консолидации крупнейших советских национальностей, особенно тех, у которых были собственные союзные республики.

Хотя в пределах союзных республик меньшие группы и получали ограниченную автономию и культурные права, от них все же ожидалось, что они будут сливаться с другими малыми группами или с титульными национальностями своих республик [Hirsch 2005: chap. 7; Slezkine 1994b: 414–452].

Конечным результатом этого процесса должно было стать возникновение советского народа [Laruelle 2008b: 307–310]. Бромлей описал этот процесс в 1983 году:

Как известно, магистральную линию современных этнических процессов в нашей стране представляет сближение наций в сфере культуры, т. е. межэтническая интеграция. Этот процесс теснейшим образом сопряжен с возникновением и развитием новой исторической общности — советского народа, представляющего собой первое в истории человечества межнациональное (межэтническое) образование, сложившееся на базе социализма [Бромлей 1983: 11].

В своей работе «Этнос и эндогамия» Бромлей стремился показать, что процесс консолидации, связанный со смешанными браками, уже идет полным ходом.

Следуя примеру Бромлея, эксперты по различным регионам СССР в эпоху Брежнева стремились показать, что процесс консолидации этносов и ассимиляции малых народов в более крупные титульные нации продвинулся далеко вперед.

Этнографы были уверены, что они наблюдают аналогичные процессы в полиэтнических республиках Центральной Азии [Винников 1980: 22; Борзых 1970: 88]. Внутри каждой национальной республики титульная национальность поглощала этнические меньшинства.

Например, в Республике Узбекистан небольшие группы туркменов, кураминцев, кипчаков и арабов сливались с узбекским населением. В Таджикистане горные памирские народы, ранее считавшиеся отдельным этносом, якобы становились таджиками. Даже европейские народы Центральной Азии — главным образом русские, украинцы и белорусы — сливались друг с другом, а также с евреями, армянами и другими некоренными для Центральной Азии народами [Винников 1980: 22–24, 27–34].

Смешанные браки играли важную роль во всех этих процессах консолидации. Ученые эпохи Брежнева, несколько лукавя, использовали данные о высоком уровне смешанных браков между таджиками и узбеками для того, чтобы утверждать, что эти два народа сближаются быстрыми темпами. В Душанбе браки между узбеками и таджиками были настолько заурядными, что этнографы говорили об инклюзивной таджикско-узбекской эндогамии — подразумевая, что они находятся на грани слияния в новый этнос [Винников 1980: 22; Козенко, Моногарова 1971: 116–118].

Ирония здесь заключается в том, что именно советский режим провел четкие этнические и языковые границы между узбеками и таджиками во время «национального размежевания» Центральной Азии в 1924–1925 годах. К концу 1930-х годов эти две категории воспринимались — по крайней мере в Москве — как отдельные, примордиальные и вечные.