О страшной и ужасной проблеме авторитета и авторитаризма, которую не замечают

Слово «авторитаризм» сегодня работает примерно как «фашизм»: почти ничего не описывает и почти всё осуждает. Им метят любое жёсткое государство, дисциплину, иерархию, отказ от либеральной процедуры. Чем шире применение, тем беднее содержание. Исчезает сам предмет: кто кому что навязывает, какими средствами и с каким правом. Текст Энгельса «Об авторитете» (1872–1873) до сих пор режет слух. Он написан против тех, кто объявил любой авторитет злом и потребовал его немедленной отмены, и не предполагает читательского комфорта.

Что Энгельс называет авторитетом? Авторитет у Энгельса — это навязывание чужой воли, предполагающее подчинение. Вопрос здесь не в приятности слова, а в возможности обойтись без такого отношения при современных условиях производства. Крупная промышленность, транспорт, сложное хозяйство невозможны как сумма изолированных воль. Фабрика подчиняет человека ритму машины, железная дорога требует согласованности во избежание катастрофы, корабль в шторме держится на беспрекословном подчинении одной воле. Над воротами современной индустрии, пишет Энгельс, можно написать: оставьте всякую автономию, вы, входящие сюда. Даже после обобществления средств производства авторитет не исчезает, а меняет форму. Материально-технические условия сами требуют координации. Желать уничтожения авторитета в крупном производстве значит желать уничтожения самого производства. При этом авторитет и автономия относительны, а область их применения меняется вместе с фазами общественного развития. Абсолютизировать один полюс и демонизировать другой означает подменять анализ моральной позой. Революция же выступает самой авторитарной вещью из возможных: это акт, в котором одна часть населения навязывает свою волю другой посредством чрезвычайно авторитарных средств. Энгельс упрекает Парижскую Коммуну как раз за недостаток авторитета, из-за которого победившая сторона теряет результат.

Где сегодня прячется настоящий авторитет? Современный язык любит называть авторитарным государство с сильной вертикалью, цензурой и однопартийностью, почти не замечая другую форму принуждения, не требующую приказа в казарменном смысле. Человека можно не расстреливать, а просто лишить доступа к зарплате, а через неё — к базовым благам вроде еды, жилья и медицины. В обществе, где почти всё опосредовано рынком и наймом, увольнение и хроническая ненужность работают как мягкая смертная казнь в рассрочку. Никто не объявляет приговор, просто перестаёт открываться дверь к средствам жизни. Этот авторитет редко называют авторитаризмом. Он выглядит как естественный порядок, эффективность или гибкий рынок труда. У него нет единого кабинета с портретом вождя, зато есть HR, рейтинг, платформа, кредит, аренда и страх остаться без слота в системе. Энгельс требует смотреть не на неприятность слова «подчинение», а на реальные отношения силы. Если человек формально свободен выбирать, но отказ от условий найма означает потерю доступа к абсолютным благам, мы видим господство, принявшее вид добровольности.

Почему сравнение так раздражает? Потеря доступа к базовым благам из-за увольнения часто переживается как более тотальное насилие, чем жизнь в обществах, которые привычно клеймят авторитарными (КНДР, Куба, Китай, Вьетнам). Раздражение от такой фразы само по себе диагностично. Либеральный язык заранее решил, где находится авторитет: в партии, армии, цензоре, вожде. Поэтому он замечает запрет на митинг, но игнорирует запрет на существование вне продажи рабочей силы. Государства с жёсткой политической дисциплиной, конечно, не свободны от принуждения, культа, репрессий или бюрократического деспотизма, и Энгельс не зовёт романтизировать власть. Он зовёт перестать притворяться, будто отсутствие видимого деспота равно свободе. Задача состоит в том, чтобы видеть обе формы навязывания воли. В одном случае авторитет концентрирован и назван, в другом — рассеян, приватизирован и маскируется под свободу выбора. Второй часто опаснее для мышления, поскольку не требует признавать себя авторитетом.

Авторитет после моральной паники. Пока «авторитаризм» остаётся универсальной бранью, он служит реакции в том смысле, о котором писал Энгельс: сеет путаницу. Любая попытка говорить об организации, дисциплине, длительном проекте или приоритете общего над мгновенным удобством сразу попадает под подозрение, тогда как повседневное право капитала распоряжаться чужой жизнью через найм и долг воспринимается как погода. Без авторитета не существует ни фабрики, ни больницы, ни энергосистемы, ни армии, ни школы, ни революционного перехода, ни устойчивого профсоюза. Вопрос всегда конкретный: чей это авторитет, на чём он основан, к каким целям принуждает, можно ли его отозвать и что происходит с отказывающимися подчиняться.
Без ответов на эти вопросы спор об авторитаризме сводится к эстетике власти. Одним нравится мягкий голос рынка, другим — жёсткий голос государства, а материальное содержание принуждения ускользает.

Энгельс мешает удобной схеме «автономия равна добру, авторитет — злу» и возвращает анализ к производству, координации, революции и реальным средствам навязывания воли.
Самый эффективный авторитет часто не выглядит политическим. Он увольняет, отключает, выселяет, отказывает в страховке, обнуляет рейтинг и называет это отсутствием насилия, оставляя человека «свободным» умирать медленно вне системы. Называть авторитарным только чужое государство и не замечать власть над доступом к жизни означает не антиавторитаризм, а идеологию одной из форм господства. Авторитет никуда не исчезнет, исчезает лишь способность отличать, какой авторитет организует общую жизнь, а какой просто распоряжается чужой уязвимостью.

🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟

Автор - Георгий Иванов

#Энгельс| #Авторитет| #Авторитаризм| #Капитализм| #Труд| #Государство|#Марксизм