Лёня нашёптывал ему что-то между поцелуев — что-то тёплое и до щемоты нежное, трогал его, распалялся. Когда Вова вывернулся из его объятий и опёрся на локти, оказываясь сверху, Лёню повело так, что ни одной трезвой мысли не осталось. Он подставлялся под поцелуи, которые перетекали с губ на щёки, на челюсти, и ниже — к шее, настолько чувствительной, что от каждого касания Лёня дышал всё более рвано и шумно. Вова, выстраивая новые границы и ломая старые, на пробу заводил руки дальше, оглаживал грудь, живот, забирался под майку и с переполнявшим его чувством ловил каждый немой Лёнин ответ. Он будто бы входил с его телом в резонанс: не думал, что ему нужно делать, а знал, и от этого получал удовольствие ещё больше.
Лёня скинул с себя майку, открывая наэлектризованную кожу, с коротким "Ты тоже" стянул футболку и с Вовы. Контакт горячей упругой кожи, казалось, мог расплавить их обоих. Стоило лишь перекинуть Вову на спину и прижаться к нему настолько близко, насколько это вообще было возможным, как путь назад оказался отрезан.
Неловкости не осталось, но тупая неопытность мешала намного больше. Лёня действовал по наитию, справедливо решив, что раз они в любом случае решились на это, то и стесняться как будто будет глупо. Он покрывал поцелуями вздымающуюся грудь и сжимал в объятиях рёбра, на уровне какого-то неведомого инстинкта желая слиться с Вовой, дать ему почувствовать то же самое, что чувствует он сам, подарить ему знание о том, какое невероятное удовольствие кроется в возможности выцеловывать живот, пока Вова стонет себе в ладони.
Лёня, кажется, нёс какой-то бред: нежность и признания смешивались ругательствами, в которых находила выход бьющая по мозгам перегрузка. Эмоций было слишком много, ощущений — неописуемо много, и всё это Лёня выговаривал речитативом. Между поцелуев он безотрывно шептал "Какжеятебяблятьлюблю" и "Господиясумасойдунахуй". Вова тоже говорил что-то, но его слова терялись в сорванных стонах, и сам он даже не пытался отдать себе отчёт.
Возбуждение становилось почти болезненным. Как расплавленный свинец, оно было тяжёлым, раскаляющим тело. Вову выгибало он желания прикосновений чуть ниже, чуть сильнее, настойчивее. Он не мог сказать прямо: это было пока ещё слишком, и он чувствовал, что Лёня тоже как будто не может решиться. Он сам сменил положение, и когда их с Лёней лица — раскрасневшиеся, горячие, с налипшими ко лбами волосами — оказались на одном уровне, оба стушевались.
Сбитое дыхание стало тише. Вова завороженно наблюдал, как коротко скользнул между сухих Лёниных губ его язык. Амурский аккуратно, давая шанс вырваться, взял Вовину ладонь в свою, огладил пальцы и медленно положил себе на пах. Тут же ощутив твёрдую горячую плоть, Вова смущённо напрягся. Он не убрал руку, не отдёрнулся брезгливо, но он рефлекторно спрятал лицо в изгибе между шеей и плечом.
— Твою... — выдохнул он.
Лёня держал его запястье мягко, почти не касаясь. Он поцеловал Вову в висок, прижался губами к его уху и выдохнул жарко, севшим от возбуждения голосом:
— Если хочешь, остановимся сейчас. Дальше заходить не будем.
Он признается — признался бы — сам себе потом, что в тот момент меньше всего хотел останавливаться. Что до Вовиного ответа он успел пересчитать доли секунд.
И что слова:
— Не хочу. Давай.
стали в тот момент для него чем-то, что раскололо череп и взорвалось белым шумом.
Лёня накрыл его руку своей, сжав вокруг члена пальцы. Вова всё ещё не поднимал головы, вместо этого он сбивчиво нёс, как ему самому было ясно, бред и старался не открывать глаза:
— Только я не знаю, как. Типа... ну, ты ведь..? Мы же вроде... это... Лёнь, ну не молчи, а!
Лёня посмеивался с него, целовал туда, куда только мог достать, и шептал что-то очень хорошее, напоминая Вове, что он сам вытворял несколько минут назад.
Он на пробу двинул рукой, проходясь вверх-вниз. Вова вдохнул шумно, а сам притих.
— Вот так... — хрипло подсказывал на ухо Лёня, набирая нужный темп, — Как будто сам себе.
Post #983
33
- ❤ 4