Можно вообразить такую культуру, где дискурсы и обращались и принимались бы без того, чтобы когда-либо вообще появилась функция-автор. Все дискурсы, каков бы ни был их статус, их форма, их ценность, и как бы с ними ни имели дело, развертывались бы там в анонимности шепота.
__________________
Откуда здесь этот шепот? Придумала для себя объяснение: громок автор на трибуне, ему нужно показать себя яркой индивидуальностью — анонимной силе, напротив, достаточно тихо расползаться в пространстве. Но может ли автор шептать? Или любая оригинальность громка, даже если выговаривающий ее не поднимает голоса?
(Это не риторические вопросы, я правда не понимаю).
У человека тело Одно, как одиночка. Душе осточертела Сплошная оболочка С ушами и глазами Величиной в пятак И кожей — шрам на шраме, Надетой на костяк.
Летит сквозь роговицу В небесную криницу, На ледяную спицу, На птичью колесницу И слышит сквозь решетку Живой тюрьмы своей Лесов и нив трещотку, Трубу семи морей.
Душе грешно без тела, Как телу без сорочки, — Ни помысла, ни дела, Ни замысла, ни строчки. Загадка без разгадки: Кто возвратится вспять, Сплясав на той площадке, Где некому плясать?
И снится мне другая Душа, в другой одежде: Горит, перебегая От робости к надежде, Огнем, как спирт, без тени Уходит по земле, На память гроздь сирени Оставив на столе.
Дитя, беги, не сетуй Над Эвридикой бедной И палочкой по свету Гони свой обруч медный, Пока хоть в четверть слуха В ответ на каждый шаг И весело и сухо Земля шумит в ушах.
Кажется, начала понимать сердцем, что значит "путешествие домой" у романтиков, когда в конце долгого пути герой встречает именно то, что давно оставил: как будто чтобы присвоить себе свой исток, нужно обогатиться встречами, признать Другого, но отделиться от него, осознать свою самость через отрицание и припоминание.
Изредка книга попадает в руки вовремя, но чаще она выжидает, оставляет себя на потом в виде смутных образов, чтобы связать два и два, которые без нее распались бы, чтобы обрести смысл для конкретного читателя.
Возможно, романтики писали о другом, но сегодня для меня прямо на снегу раскрылся голубой цветок.
*** И Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме, И Гете, свищущий на вьющейся тропе, И Гамлет, мысливший пугливыми шагами, Считали пульс толпы и верили толпе. Быть может, прежде губ уже родился шопот И в бездревесности кружилися листы, И те, кому мы посвящаем опыт, До опыта приобрели черты.
Александр Еременко
*** И Шуберт на воде, и Пушкин в чёрном теле, И Лермонтова глаз, привыкший к темноте. Я научился вам, блаженные качели, слоняясь без ножа по призрачной черте.
Как будто я повис в общественной уборной на длинном векторе, плеснувшем сгоряча. Уже моя рука по локоть в жиже чёрной и тонет до плеча...
Интерпретация — это доверие темноте стихотворения, головной боли и головокружению, пульсации неясного. Даже если в этом свете (или его отсутствии) откроется жуткое и невыносимое — в пещере всегда звучит голос поэзии, а в нем, за ним — пусть и после смерти автора — человек и его человеческое.
Единственная сцена в Пиноккио Гильермо Дель Торо, где цирковая обезьянка Спаццатура обретает речь (точнее, демонстрирует свою способность говорить) — это сцена манипуляции и обмана: Спаццатура из ревности пытается настроить Пиноккио против хозяина балаганчика. Вот тебе и божественный глагол или что там сделало из обезьяны человека.
Как будто призраки какие-то друзья мне пишут иногда ну как ты? как дела? какие новости? а новость тут у нас на всех одна а что читаю? вот на упаковке обжарить с двух сторон и до готовности а что я думаю? записываю в столбик имена
