Одно из моих главных литературных впечатлений за последний год - определенно «Крууга» Анны Лужбиной.
Применительно к роману часто приходится слышать прилагательное «карельский»: миф, деревня, верования. Мне эта оптика не кажется подходящей. Несмотря на то, что действие в самом деле происходит на карельской земле, текст далек от акцента на региональном. Вообще, кажется, одна из наиболее серьезных ошибок – увидеть в романе Лужбиной оду карельским березам.
«Крууга» - история, прежде всего, универсальная. Крохотная деревня здесь - большая общественная модель. Со своей властью, своими революционерами и обывателями. Со столкновением архаики и модернизаторских прожектов. С потребностью выйти из бесконечного танца и невозможностью это сделать.
Поколение за поколением стремится вырваться из установленного (и для многих опостылевшего) порядка вещей, но все дороги ведут отнюдь не в Рим. Это надо принять, но не все к этому готовы. Немногочисленные уехавшие, обернувшись, обнаруживают, что не только люди, само пространство изменило очертания и сделалось чужим: норовит ускользнуть, изойти огнем.
Территория – как место, так и время - пропитана в романе особой магией. Границы между прошлым, настоящим и будущим нарочито размыты (и в целом не важны), что играет на ключевую метафору бесконечного хоровода.
При этом «золотой век» (детство ли одних героев, мифологические времена других), если он когда-то и был, безвозвратно прошел. Беда незаметно - как радиоактивный осадок – накапливается в людях, пейзажах и даже в предметах (разве что висящее на стене чеховское ружье уж слишком на виду). Можно ли ее избежать или сюжет прописан заранее – задолго до того, как за него взялась Анна Лужбина?
В «Крууге» нет обычных злодеев. А есть ли злодейство – зависит от того, глазами кого из героев решит смотреть читатель. Бандит ли местный «авторитет» Сухонос или единственный хранитель порядка? Женина семья – «свежая кровь» и благодетели или пришлые люди с маниловскими идеями? Еся – опасность или просто стрелка датчика, демонстрирующая крайнее значение (и значит, семена беды прорастают помимо человеческой воли)?
Сам автор, кажется, нигде не свидетельствует против своих героев. Она любит их одинаково, разве что Ярика и ведьму Ирму – немного сверх того. Авторская интонация – не просто взрослая, почти родительская. В то же время доброта для Лужбиной не милость, а естественное и единственно возможное отношение. И, пожалуй, состояние.
«Крууга» - добрая и страшная, и трогательная, и во многом утешительная (а во многом - неутешительная) книга.
Неожиданно зрелое произведение довольно молодого автора и тот редкий случай, когда фраза про «продолжение традиций русской классической литературы» - не штамп, а, скорее, самая точная характеристика.