Только богатые хотят жить вечно, ч.1

Утверждение о том, что только богатые хотят жить вечно, всё чаще используется как критика асоциальных и аморальных ценностей и идеалов элит, а также как аргумент о том, что подобные фантастические проекты лишь усугубят упадок уровня жизни и раздуют эго сверхбогатых.

Это утверждение концептуально и этически проблематично. Оно предполагает, что желание продолжать жить - роскошь, а не базовое человеческое стремление. Как будто первые костры, разожжённые древними людьми, не были первыми шагами на пути к продлению жизни. Как будто религиозные идеи о реинкарнации и загробной жизни не являются проекциями глубинного человеческого стремления продолжать существование.

Однако, стремление к победе над смертью не ограничивается религией, а религиозные представления о загробной жизни сковывают нас - они предполагают, что человечество связано метафизическими силами, находящимися вне его контроля. Попытки ученых победить смерть отрицают подобные метафизические ограничения, при этом религия демонстрирует самые ранние попытки человечества справиться с тревогой и отчуждением, возникающими из-за повсеместного присутствия насилия и смерти.

Тезис «только элиты хотят бессмертия» не стоит воспринимать буквально, под ним скрыта та социальная реальность, благодаря которой люди верят в него: глубокое неравенство, из-за которого многие люди лишены материальных, психологических и экзистенциальных оснований, делающих жизнь достойной продления. Поэтому это высказывание не столько воспевает ценность смерти, сколько обвиняет социальные институты, превращающие продолжение жизни в тягостное или нежелательное бремя.

Романтизация смерти самой по себе парадоксальна, поскольку ее сущность есть утрата агентности. Смерть - это утрата способности к ценностному суждению и исчезновение переживаемого, феноменологического присутствия. Это разрыв временной непрерывности, прекращение субъективного опыта и коллапс сознания в небытие.

Рассматривать смерть как моральное благо — значит приписывать смысл отсутствию, которое не может его нести по определению. Вся романтизация смерти тем самым оказывается удобной фикцией — идеализированной проекцией жизни на смерть.

Любая заявленная «любовь к смерти» иронична, поскольку представляет собой оживление абстракции смерти. Можно даже утверждать, что романтизация смерти — это ранний признак жизни, ведь любовь и иные страсти являются одушевлением эмоций нами, живыми людьми.

Фрэнсис Фукуяма, автор концепции конца истории, объясняя в интервью, почему он выступает против продления жизни, говорил: если бы прошлые поколения продолжали существовать, они бы накладывали бремя на молодёжь: пожилые люди не будут меняться или адаптироваться. Ценность опыта ушедших поколений подается как аргумент в пользу несуществования этих поколений в настоящем.

Да, знаете, это забавно. Это одна из областей, в которой я расхожусь с почти всеми, потому что считаю, что продление жизни — плохая идея. Никто не хочет умирать, но с социальной точки зрения это будет катастрофой. Если люди начнут регулярно доживать до очень преклонного возраста… есть веская эволюционная причина, по которой люди умирают. Без смены поколений никогда не произойдут социальные изменения. И я думаю, что именно такое будущее нас ждет.

Перспектива бессмертных пожилых людей, накапливающих всё больше мудрости, вызывает тревогу - будто бы их длительный опыт угрожает автономии молодых. Слова мёртвых ценятся именно потому, что их молчание делает их безопасными: память о них можно присваивать и переосмыслять без риска возражений.

Но почему бы не спорить, не опровергать и не быть опровергнутыми тысячелетними людьми? Для центристского либерала вроде Фукуямы понятно, почему столь радикальное расширение человеческой агентности, как продление жизни, кажется угрозой - или, что для него страшнее, источником большего равенства, подрывающего власть государства:

Я действительно верю, что права человека в конечном итоге заложены в человеческой природе. И если вы сможете изменить эту человеческую природу, вы измените и природу прав.

ч.2