летом, как никогда казавшимся странно последним (потому что пятое? потому что сорок второе?) бледный художник из дома художников, сам сдавший семью врагу, всё ненужное теперь время
посвящал давно отложенным книгам и вот поражался, едва ли не вынужденный озираться, что в абсолютно любой из них, хоть в дон-кихоте, хоть в доме на набережной рассказывается о нём
в необъяснимых подробностях, о которых он и сам порой думать забыл – и всё же, опять же; ошалев, он оставил прежние списки, но поздно: лето знай себе развивалось, и всё, что только
помещалось в его растущем пространстве, любая ящерица в перебитом лесу, любая двухколесная хуета мчащаяся навстречу, все догоревшие на склада́х упаковки предназначались
лично ему, как и со всей господдержкой снятые кинофильмы, весь русский рэп: как-то так мир сумел потрясающе без него состояться и не ждёт никаких вложений, только бы он
не отстранял своих глаз и пальцев, иначе для кого оно пишется, затлевает и дрогнет, разлетается на обугленные лоскуты, собирается снова почти мурчащим клубком