летом, как никогда казавшимся странно последним
(потому что пятое? потому что сорок второе?)
бледный художник из дома художников, сам
сдавший семью врагу, всё ненужное теперь время

посвящал давно отложенным книгам и вот
поражался, едва ли не вынужденный озираться,
что в абсолютно любой из них, хоть в дон-кихоте, хоть
в доме на набережной рассказывается о нём

в необъяснимых подробностях, о которых
он и сам порой думать забыл – и всё же, опять же;
ошалев, он оставил прежние списки, но поздно:
лето знай себе развивалось, и всё, что только

помещалось в его растущем пространстве, любая
ящерица в перебитом лесу, любая
двухколесная хуета мчащаяся навстречу, все
догоревшие на склада́х упаковки предназначались

лично ему, как и со всей господдержкой
снятые кинофильмы, весь русский рэп: как-то так
мир сумел потрясающе без него состояться
и не ждёт никаких вложений, только бы он

не отстранял своих глаз и пальцев, иначе
для кого оно пишется, затлевает и дрогнет,
разлетается на обугленные лоскуты,
собирается снова почти мурчащим клубком